Религиозное и светское. Постсекулярноcть и драматика модерна - Александр Иванович Кырлежев

норматив никто не оспаривает. И все же это исторически определенный норматив. Его правоведческая и правоприменительная (судебная) интерпретация по необходимости предполагает учет нынешней общественной конфигурации (конфигураций), ибо смысл правового регулирования в «светском обществе» состоит в урегулировании религиозного и мировоззренческого многообразия. В том числе тех конфликтов, которые в ситуации этого многообразия возникают или потенциально могут возникнуть.

Говоря предельно кратко: право, а особенно правоприменение должно идти за реальной жизнью, ее упорядочивая. Светское право (то есть не «богооткровенное», а прагматическое) призвано выполнять эту, и только эту общественную функцию. Правовой фундаментализм (или формализм), а тем более правовой «идеологизм» не способствуют выполнению этой функции современного права.

На последнее следует обратить особое внимание. Право, а точнее — правосознание, по необходимости связано не только с «реальной жизнью», которую оно призвано регулировать посредством своих специфических инструментов, но также и с той «идеологией», в соответствии с которой строится жизнь того или иного общества/сообщества. Право идеологично в той мере, в которой идеологично любое общество. Но идеологии конкурируют, борются за гегемонию, утверждаются в качестве доминирующих, а затем вступают в схватку с новыми идеологическими тенденциями, которые тоже могут выступать в качестве претендентов на гегемонию. В этом смысле никакое право не является идеологически нейтральным, а тем более — логика правоприменения, за которой всегда стоит некое «всеобъемлющее мировоззрение» (comprehensive doctrine в терминологии Джона Ролза).

Сегодня мы являемся свидетелями новейшей исторической динамики, которая, вопреки всем заявлениям о «конце идеологий», характеризуется новой идеологической борьбой. Дело о распятиях — характерный пример, выявляющий новое противостояние идеологий в ходе судебного процесса, точнее — целой серии таких процессов. В данном случае можно говорить о трех типах идеологий: секулярной, религиозной и «смешанной», или гибридной, которая является постсекулярной[265].

Специфика рассматриваемой в связи с «делом Лаутси» ситуации состоит в том, что с самого начала, еще в национальном итальянском контексте, мы видим судебно-идеологическую тяжбу по поводу очевидно религиозного вопроса между сторонниками двух секуляризмов. В ходе этой тяжбы сталкиваются две логики — жестко-секуляристская и секулярно-культурологическая. Это можно назвать «раздвоением секуляризма», что и является признаком постсекуляризма, который как раз и вырастает из такой интерпретации секуляризма, которая учитывает историко-культурные, в том числе религиозные, традиции конкретных обществ. (В практике ЕСПЧ такой учет проявился в делах, на которые ссылалась Большая палата в постановлении по «делу Лаутси»; см. выше примеч. о § 71: «По делу „Фольгере и другие против Норвегии“».)

С постсекулярной точки зрения весьма интересно и показательно, что в данном случае итальянские власти (судебные и иные), обосновывая свою позицию в пользу присутствия распятий в школах, настойчиво и подробно развивают своеобразную светскую теологию. Как мы видели, уже самая первая судебная реакция на иск Лаутси — довольно неожиданно для абстрактного секулярного подхода — состояла в определенной интерпретации христианства со стороны принципиально светского органа. «Светское» здесь не противопоставляется «христианской вере», но, наоборот, из нее выводится, тогда как факты, противоречащие этому подходу, отбрасываются как несущественные. Это самая что ни на есть постсекулярная стратегия, то есть такая, которая отказывается от секуляризма как контррелигиозной идеологии и сопрягает современные секулярные представления и стандарты с историческими и актуальными религиозными факторами. Религия (а именно христианство) оказывается в этой логике источником светскости, а не ее антагонистом. Обоснование этого тезиса светским судом поражает тем, что суд апеллирует к теологическим аргументам: христианство, понятое правильно, говорит суд, — инклюзивно; «крест как символ христианства не может исключать кого-либо, не отрицая себя». Теологические аргументы, включенные в логику суда, отстаивающего секуляризм, — характерное проявление постсекулярной «гибридности». Инстанции светского государства обосновывают современную европейскую «светскость» в модусе «мира с религией», вплоть до прямого отвержения актуальной значимости исторически признаваемого «конфликта с религией» эпохи Просвещения.

Такова в данном случае правоприменительная логика современного провинциального итальянского суда. Эта логика была подтверждена и усилена высшей национальной судебной инстанцией — Государственным советом, который ничтоже сумняшеся прямо указал на религиозное происхождение современных светских ценностей (на их «трансцендентные источники») и на то, что для реализации принципа секуляризма определяющими являются не «идеи», а культурные традиции и обычаи конкретного общества. Кроме того, итальянский суд использовал весьма архаичный язык для описания церковно-государственных отношений, говоря о светской (земной, «временной», temporal) власти и духовной власти и утверждая их взаимную автономию, а не противопоставление (очевидно, что дискурс «властей» с трудом вписывается в дискурс Конвенции с ее принципиальным акцентом на индивидуальных правах — против любой «власти», поскольку она склонна посягать на эти права). Таким образом, высший суд Италии также вполне свободно прибегнул к теологическим аргументам — в пользу своего понимания «секуляризма».

Однако в позиции итальянского правительства в ходе второго разбирательства в ЕСПЧ мы уже не находим теологической аргументации. Здесь акцент сделан на национальной традиции и правах большинства, которые не противоречат религиозной свободе и многообразию, в том числе в образовательном пространстве. Однако «нервом» этой аргументации является различение (а по сути, противопоставление) «нейтралитета» и «секуляризма», которые в данном случае указывают на два разных принципа: инклюзивный и эксклюзивный соответственно (см. выше изложение логики итальянского правительства). В этом как раз и проявляется «раздвоение секуляризма» (ибо здесь нет ни логического, ни дискурсивного противопоставления секуляризма и антисекуляризма): один секуляризм, в данном случае «итальянский», выступает в модусе инклюзивности, то есть включает в себя «культурологический аспект» (историческая традиция, национальная идентичность, «народная чувствительность» плюс религиозная составляющая); другой секуляризм — абстрактный, выносящий за скобки все эти измерения общественной жизни. Но при этом важно подчеркнуть, что оба являются «секуляризмами». И логика итальянских судов состоит именно в том, чтобы подтвердить все современные европейские светские ценности и нормы, непротиворечиво соположив и даже связав их с христианством. (Повторим: что это, если не пример новейшей «светской теологии» — как постсекулярного феномена?!)

Для описания этой ситуации довольно трудно использовать термин «идеология». С одной стороны, ясное желание «итальянской стороны» развести позитивную светскость и негативную светскость[266], поняв первую как последовательный нейтралитет государства, а вторую — как «насаждение не только конкретной религии, но также и атеизма», указывает на некоторую коллизию в рамках секуляризма (лаицизма) — именно как идеологии. Но, с другой стороны, ясно и другое: в «итальянской» интерпретации предлагается некое «культурологическое» видение проблемы, которое противопоставляется жесткому, абстрактному пониманию секуляризма как «идеологии» в более узком, «сугубом» смысле (вспомним заявление Государственного совета Италии: «В отрыве от конкретных условий применения принцип „секуляризма“ оказывается ограниченным сферой идеологических конфликтов и с трудом может использоваться в правовом контексте»).

Это подтверждает наш тезис, высказанный выше. В своей мотивировочной части правоприменительная практика (в силу самой «природы» этой ее функции) ориентируется как минимум