Вселенная океана. Как устроена стихия, которая формирует нашу планету - Хелен Черски

белой мозаики не сходятся. Погода почти все время стоит пасмурная и очень тихая. Не слышно ни птицы, ни зверя, лишь прошуршит иногда ленивый ветерок. Единственное, что нарушает это безмолвие, – хруст снега под нашими сапогами да редкое приглушенное уханье, когда с борта спускают многолучевой эхолот для снятия рельефа дна. Временами, когда мне случалось работать одной, на меня находило какое-то особенное гипнотическое состояние. Я на миг приподнималась над дежурной озабоченностью списком текущих задач и мысленно смотрела на себя откуда-то из космоса. Вот я стою посреди бескрайнего океана на самой крыше мира, под ногами хрупкая ледяная корка толщиной всего 2 метра, а вокруг вертится Земля[135], подставляющая бок слабым солнечным лучам и вместе с тем испускающая невидимые потоки инфракрасной энергии. Лучшего головокружения я, признаться, в жизни не испытывала.

Как мы помним, «энергетика» земного шара имеет выраженную зональность. В районе экватора энергетический баланс положителен, а в областях, прилегающих к полюсам, отрицателен[136]. Поэтому машина Мирового океана (при содействии атмосферы) непрерывно переносит тепловую энергию от экватора к полюсам, и только потом излишек уходит во Вселенную в виде инфракрасного излучения. Существует, впрочем, одна немаловажная преграда, которая способна эту утечку замедлить: облака. Но поскольку проникнуть в сердце Арктики нелегко даже при наличии современного ледокола, о здешнем облачном покрове нам пока известно мало[137]. Ясно только, что атмосфера, океан и его изменчивое ледяное одеяло активнейшим образом участвуют в процессах рассеивания энергии и образования облаков. Разобраться в этой многофакторной головоломке одному ученому не под силу. Здесь нужна команда. Благодаря экспедиции на «Одене» я очень хорошо прочувствовала важность командной работы и лишний раз убедилась: вот он, тот волшебный ингредиент, что позволяет гавайским каноэ лихо бороздить просторы Тихого океана и одновременно служит фундаментом развития науки.

А команда, доложу я вам, на «Одене» подобралась отменная. В общей сложности 74 человека: сорок два ученых и тридцать два члена экипажа, которые заботились о логистике, обслуживании судна, безопасности, погодных наблюдениях, приготовлении пищи и прочих практических вопросах – всех тех «мелочах», которые необходимы для двухмесячного существования плавучего стального города в полной изоляции от мира. Что касается исследователей, то на борту находился целый факультет: метеорологи, экологи, представители физической океанологии и химии океана, специалисты по изучению мельчайших атмосферных частиц (аэрозолей) и морского льда. У каждого был свой научный проект, но сложность окружавшей нас природной системы требовала постоянного взаимодействия. Здесь ведь все процессы увязаны между собой: лед испытывает влияние океана, на океан влияет атмосфера, на атмосферу – экология океана, которая, в свою очередь, определяется свойствами льда. Ни один из нас не добился бы толковых результатов без опоры на труд и знания коллег. И само собой, ни о какой «большой науке» не могло бы идти и речи, не будь у нас надежного тыла в виде людей, которые нас кормили, поддерживали в порядке корабль, отслеживали белых медведей. Человеческим воображением прочно владеют истории о гениальных одиночках, решающих судьбы науки: тут вам и первая в мире вакцина, созданная Эдвардом Дженнером, и эйнштейновские статьи annus mirabilis, и упорные эксперименты Марии Кюри по изучению радиоактивности… Я охотно допускаю, что великие ученые прошлого по праву заслужили титул гениев, вот только маловероятно, чтобы творили они безо всякой посторонней помощи. Рассуждая о подвигах великих умов, неплохо бы еще вспомнить: кто им стирал и стряпал, пока они совершали свои бессмертные открытия[138]. В наше время любые занятия естественными науками – дело коллективное, идет ли речь о лабораторных опытах или о публичном обсуждении и критическом разборе новых идей на предмет их состоятельности. Для океанологии и полярных исследований это особенно актуально.

Меня в эту экспедицию пригласил научный сотрудник Стокгольмского университета Мэтт Солтер. А его самого в проект позвали потому, что он специалист по аэрозолям – крошечным частицам, находящимся во взвешенном состоянии в атмосфере и имеющим большое значение для образования облаков. Мэтт из тех людей, с кем легко и приятно работать в самых экстремальных условиях: блестящий ученый, всегда бодрый, неунывающий, организованный – по крайней мере, в том, что касается профессии. Для проведения экспериментов на полюсе Мэтту требовалось невероятно сложное оборудование, и он тщательнейшим образом упаковал все до последнего винтика, но умудрился забыть… шапку. Пришлось позаимствовать у одного аспиранта белую вязаную шапочку с черным помпоном. Нам с Мэттом предстояло совместными усилиями проверить гипотезу о том, что пузырьки, присутствующие в разводьях между льдинами, лопаясь, выбрасывают в атмосферу мельчайшие капельки океанской влаги. У Мэтта была плавучая деревянная платформа с большим аппаратом для улавливания частиц, покрывавшим квадратный метр водной поверхности. А я взяла специальную видеокамеру, снимавшую подводные пузырьки, и еще кое-какие датчики для измерения различных параметров океана. Работали мы в двух километрах от корабля, у противоположного конца льдины, и каждое утро вместе с частью коллег шагали к нашей полынье, наслаждаясь прогулкой по ледяному безмолвию. Кромка льдины была острой, срезанной почти под прямым углом, и, стоя на краю, ты буквально мог заглянуть в темную бездну.

Современная наука старается преподнести себя во всей красе. Нам показывают новейшее электронное оборудование, ученых в неправдоподобно чистых халатах без единого пятнышка и миниатюрных роботов, с безупречной точностью отбирающих образцы из идеальных пробирок. Когда сравниваешь эту глянцевую картинку с работой в полевых условиях, на ум невольно приходит фраза о знаменитом танцоре Фреде Астере и его партнерше Джинджер Роджерс – не менее одаренной, но не столь прославленной. Кто-то сказал, что Джинджер делала все то же, что и Фред, только задом наперед и на высоких каблуках. Вот так и с полевой работой (океанологи упорно используют этот термин, хотя никому еще не удалось отыскать в океане ни лугов, ни полей). Мало того что ты лишен обычных возможностей лаборатории, так еще и «танцевать» приходится на открытом воздухе, в любую погоду, с окоченевшими руками, прямо посреди коварного океана, не имея доступа к оборудованию и любым другим благам, если ты не удосужился взять их с собой[139]. Но в этом есть и своя прелесть. Ты наблюдаешь, напряженно ищешь ответы, много работаешь физически – в одной связке с людьми, которые не отлынивают от дела и не жалуются на трудности. Однажды утром мы с Мэттом битых два часа откапывали плавучую платформу, которая оказалась зажата полуметровым слоем размокшего льда, скопившегося за ночь. В ход пошло все, что хотя бы отдаленно напоминало совок или черпак. Мы мучительно дергали и толкали конструкцию во все стороны, лишь бы вызволить ее из ледяных тисков. В таких условиях остается