Фрагмент - Илья Гвин

Внутри лежал корень потемнее прошлого, узкий, тугой, с почти чёрной сердцевиной и тонкими серебристыми нитями на срезе. Один край уже подсох, другой ещё держал живую плотность. Даже не касаясь его, Крис понял: вещь сильнее обычной горечи и сильнее того корня, что был раньше.

Когда он взял корень в ладонь, рука отозвалась сразу.

Ци в нём была не быстрая и не буйная. Тяжёлая. Глубокая. Как вода в колодце, до которой ещё нужно дотянуться ведром.

Крис слишком явно замер, и старик это заметил.

— Осторожно с ним, — сказал он. — Для настоя уже грубый, в мазь тоже не весь пойдёт. Сухое срежь, живое отложи мне. И середину не мешай с остальным.

— Понял.

— И лицо попроще. Корень как корень.

Крис опустил глаза и взял нож.

С этим корнем работать было труднее, чем с прошлым. Не потому, что он хуже поддавался. Наоборот — резался ровно. Но ладонь слишком ясно отзывалась на живые места, и несколько раз Крис ловил себя на том, что вот-вот поведёт нож не по цвету и волокну, а просто туда, где отклик сильнее.

Приходилось останавливаться, выдыхать и снова смотреть как обычный человек: на гниль, на сухой край, на плотность мякоти.

Аптекарь, кажется, заметил и это.

— Не туда смотришь, — бросил он от ступки. — Сперва режь как надо. Потом уже будешь радоваться.

Крис коротко кивнул.

К вечеру старик сам отложил в сторону несколько тёмных, неровных обрезков.

— Это в дело уже не пущу, — сказал он. — Для мази слишком едкое, на продажу дрянь на вид. Выбросить жалко.

Он глянул на Криса.

— Мире отнесёшь. Скажешь, если будет мешать с жиром, пусть сначала в горячей воде подержит.

Крис взял свёрток.

Даже через ткань тот ощущался в ладони тяжело и густо.

Перед самым уходом он всё-таки спросил:

— А если запад закроют надолго?

Аптекарь не сразу ответил. Ссыпал сушь в банку, проверил край крышки, только потом буркнул:

— Тогда жить будут уже не как привыкли, а как получится. Другой науки на такие времена нет.

В кладовую Крис ушёл раньше обычного.

В доме уже стихли шаги. За перегородкой тихо сопел Кеш, где-то под боком ворочалась Сая. От печи тянуло тёплой глиной и вчерашней кашей. В самой кладовой пахло пылью, крупой, сухим деревом и горьким следом трав, который он теперь узнавал сразу.

Он сел у стены и долго не разворачивал свёрток.

Пятый слой стоял перед ним уже не первую неделю. Не как чудо и не как ужас. Просто как глухой упрямый рубеж, в который он снова и снова упирался по ночам. Обычная сушь понемногу добавляла Ци в средоточие. Сильные корни давали прибавку заметнее. Копьё меняло тело. Но дальше теменной, у самого входа в затылочную, всё раз за разом вязло.

А теперь сверху лёг ещё и этот месяц.

Через месяц сюда придёт армия. Чужой порядок. Чужой счёт каждому. Чужой взгляд, под которым его разом измерят и решат, на что он годен.

Пятый слой — это только порог. Минимум, после которого тебя хотя бы не смахнут сразу в подносчики, землекопы и лагерные руки.

Шестой — вот где начинался настоящий разговор.

И Эвен был прав, чтоб его. Такое в жизни выпадает редко: не просто выбраться со двора или с поля, а ухватиться за настоящий шанс на что-то большее.

Но для Криса в этом было не только то, о чём говорил Эвен.

Если кто и мог со временем пройти запад дальше ближних руин, сунуться туда, куда местные уже не ходят, и узнать, что проглотило людей вроде Дарна, так это не деревня и не Гильдия. Это армия.

И на всё это у него теперь был один месяц.

Один месяц, чтобы дожать пятый, потом сразу рваться к шестому и успеть ещё до прихода армии взять у запада всё, что тот пока не закрыл окончательно. Пока местные руины и проходы он ещё знает лучше пришлых.

Эта мысль не пугала его так, как пугала бы раньше. Она злила. Тихо, сухо, до ломоты в зубах.

Сегодня он не хотел надеяться на вдруг.

Он развернул ткань и взял первый обрезок.

Ци пошла в ладонь сразу — тяжёлая, тёмная, с той горькой плотностью, от которой почти начинало ломить дёсны. Крис втягивал её медленно, не спеша. Потом взял второй кусок. Потом третий.

Средоточие понемногу наливалось. Не больше. Просто запас внутри становился тяжелее и гуще, чем в обычную ночь.

Крис подождал ещё немного, давая этой тяжести улечься, и только потом повёл Ци по уже открытому пути: грудная, горловая, теменная — до самого затылочного стыка, где поток прежде каждый раз вяз.

Сразу давить он не стал. Подвёл, удержал, отпустил. Потом ещё раз. Потом ещё. На четвёртой попытке почувствовал, что привычный упор впереди впервые не просто глушит поток, а чуть заметно поддаётся.

На пятой в висках уже стучало, а по шее стекал пот. На шестой Ци снова встала в том же месте, но теперь стык держал её уже иначе: туго, с натугой, будто начал понемногу сдавать под напором.

Крис выдохнул и подвёл ещё раз.

Без рывка. Без злой суеты. Всем тем запасом, который собирал в себе последние месяцы: травами, ночами, работой, пустырём, этой новой злостью и этим новым телом.

Сначала стык только держал. Потом в основании черепа коротко обожгло, будто там провернули что-то раскалённое. Преграда дрогнула, и Ци не сорвалась назад, как раньше, а продавила узкое место и пошла дальше — горячо, тесно, почти больно — в затылочную.

Крис замер так резко, будто любое лишнее движение могло всё испортить.

Потом осторожно собрал поток снова и повёл ещё раз: грудная, горловая, теменная — и дальше уже без старого срыва.

Второй раз путь прошёл чище. Третий — ещё ровнее.

Только тогда Крис понял, что это и есть пятый слой.

Он не открыл глаза сразу. Ещё несколько раз медленно провёл Ци по новому пути, прислушиваясь, как поток входит в затылочную жилу.

Когда он наконец выдохнул, в кладовой по-прежнему было тесно, темно и тихо. Ничего вокруг не переменилось. Но внутри тело уже отзывалось иначе: Ци была плотнее, тяжелее, и даже уставшие мышцы будто напитывались ею изнутри.

Голова гудела. Шея ныла. Пальцы до сих пор горчили от корня. Зато в средоточии лежал такой запас, какого у него ещё не было. И вместе с ним пришло простое, почти злое понимание: теперь рядом с людьми постарше он уже не везде будет смотреться лишним