Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

— Фрэнк, ты часом угарными газами от своей новой игрушки не надышался? У нас в подвале офиса Клинта сидит Дойл, которому люди, работающие на Форда, по факту заказали непредумышленное убийство. Мы держим толстого хрыча за яйца, а не наоборот.

— Всё верно. Именно поэтому я и продаю Дайтону не за пятнадцать миллионов, как предложил мне Якокка десять минут назад, а за пятьдесят.

— Ты же понимаешь, что всё это пахнет очень большим нарушением закона?

— Каким, Перри? Что мы нарушим, если Дойл в любом случае окажется в полиции и даже не будет менять свои показания? Просто до этого с ним пообщаются люди Форда. Если всё так, как ты говоришь, а я склонен с тобой согласиться, то Генри — самый заинтересованный человек в том, чтобы сделать всё правильно. Чтобы откреститься от наследия Гарри Беннетта и выйти из тени своего деда. Вот эту возможность я ему и продам за тридцать пять миллионов.

— Логично, — согласился Перри. — Но, Фрэнк, Дайтона… Для чего мы её тогда строили?

— Два слова, мистер Мэтьюз, два слова. Конфликт интересов. Давай, не разочаровывай меня, не заставляй разжёвывать, как это может выглядеть в глазах человека, у которого в кабинете не висит рекламный плакат «Уилсон Американ» и фотографии Майлза и Левега.

Перри откинулся на стуле, закурил и несколько минут просто пускал дым в потолок.

— Проклятье. А ведь ты прав. Где были мои глаза год назад?

— Там же, где у всех остальных. Там же, где у Якокки, который считает себя самым умным и который сам принёс мне решение, благодаря которому я не буду бегать с выпученными глазами в поисках того, кто купит мою долю, и не буду предлагать её с дисконтом остальным совладельцам, а скину сейчас с очень большой наценкой.

Перри крякнул, и в этом звуке я услышал удовольствие. Сгрёб бумаги обратно в портфель и защёлкнул замки.

— Каллахэну позвоню я сам. Твои восторженные планы — это, конечно, хорошо, но главное — нам не оказаться рядом с Дойлом на скамье подсудимых.

Глава 20

— … и дальше играем честно. Сталь, поставщики, дилеры, люди. Сманивайте моих инженеров, я буду сманивать ваших. Перебивайте мои заказы, я буду перебивать ваши. Захотите судиться, судитесь, Мэтьюз без работы уже скучает.

Перри посмотрел на меня совершенно безумным взглядом, и я внутренне засмеялся. Ну да. Учитывая всё, что на нём сейчас, «скучает» — это… преувеличение. Но Форду об этом знать не надо.

— А газеты? — спросил Форд.

— Газеты пусть пишут что хотят. Моя тоже будет писать что хочет. Кто кого перекричит, тот и прав.

Форд покрутил стакан и посмотрел в него так, будто там было написано, где подвох.

— Всё это очень благородно, мистер Уилсон. Только размахнулись вы как-то широко. Поставки, найм, суды, газеты. Что ещё вы собираетесь со мной делить?

— Да хоть подружек. Если я уведу у вас бабу, вы не присылаете громил на мои заводы, а приезжаете и бьёте мне морду лично.

Секунду он смотрел на меня, а потом захохотал. Смеялся он громко, откинувшись на спинку дивана, и виски в стакане ходило волной и едва не выплеснулось ему на свитер. Перри кашлянул в кулак и отвернулся к окну.

— Может, вам переименоваться, Уилсон? — выговорил наконец Форд, вытирая глаза костяшкой пальца. — «Уилсон Стад» (stud по-английски — и конный завод, и жеребец-производитель).

— Договорились? — спросил я.

— Договорились. — Он всё ещё посмеивался. — Морду лично.

Форд поднялся, подошёл к столику с графином, налил во второй стакан на те же два пальца и поставил передо мной.

— Теперь, полагаю, не откажетесь.

Я взял.

— Мэтьюз, будьте добры, позовите Ли. Он сидит в баре и думает, что его карьера кончилась.

Якокка проводил нас до машины. По пирсу он шёл молча, а у «линкольна» остановился и протянул мне руку.

— Не знаю, что ты ему сказал, Фрэнк, и он мне этого не скажет. Трасса на мне, бумаги на мне, и в понедельник в Дирборне меня будут хлопать по плечу. Мне это не нравится.

— Что будут хлопать?

— Что я не понимаю, за что. — Он помолчал. — И мне не нравится чувство, что я теперь тебе должен.

— Сочтёмся, Ли. Увидимся в Париже.

— В Париже, — кивнул он и пошёл обратно к клубу.

Пока мы сидели на яхте, клуб опустел. С террасы убрали стулья, радио замолчало, в кирпичной башне над гаванью зажглись окна, по два-три на этаж. Обратно ехали тем же путём: вдоль реки, где на том берегу уже светилась Канада, потом по авеню с вязами, мимо оград, за которыми в усадьбах теперь горел свет. Дирборн прошёл справа, за ним ещё с полчаса тянулись пригороды, и наконец мы въехали на аэродром, где Мерфи с фонарём обходил левый двигатель «Бонанзы».

Да уж. Несмотря на сумму сделки и характер разговора, получились практически молниеносные переговоры. Фульмината, мать её. Мы говорили на «Мисс Анне» меньше часа. Форд прочитал показания Дойла там же, в салоне, при нас, от первой страницы до последней, и вернул их Перри из рук в руки. Завтра утром Дойл едет в полицию, как поехал бы при любом ответе Форда, только везёт его теперь адвокат, которого нанимает Форд. Этот же адвокат будет защищать его в суде, а жена с дочерью, пока он сидит, без денег не останутся. В показаниях не поменяется ни слова. Двое, которые принесли строп, теперь забота Дирборна, и искать их Форд будет сам, потому что про Гарри в показаниях сказано прямо, и выйти к репортёрам со своим сервисным отделом ему лучше первым, чем читать про него в чужой газете.

Дайтона уходит Форду за пятьдесят миллионов одной сделкой: за мою четверть трассы и за подпись под тем, что Дайтона остаётся этапом чемпионата, пока чемпионат жив. Оформлять всё будет Ли, Форд отдал сделку ему целиком, и в Дирборне это будет его победа. Остальное мы с Фордом договорили без бумаги: воюем дальше как хотим, но людей со стропами никто ни к кому больше не посылает.

Где-то над Эри Перри наконец сложил бумаги в портфель и потянулся за сигаретами, но вспомнил, где сидит, и убрал пачку обратно.

— С Дайтоной понятно, — сказал он. — Теперь чемпионат. Твою половину тоже надо готовить к продаже, и лучше начать до того, как Ульманн прочитает про Форда в газете.

— Надо, — согласился я. — Только продавать мы её никому не будем. Надо подумать, как продать чемпионат самим себе.

Перри посмотрел на меня так же, как утром в кабинете, когда я сказал ему