Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

Фигуры подняли с «Аточи» в двадцати ярдах от того места, где нашли сундук испанского гранда, и я до сих пор думаю, что это были его шахматы. Белые из серебра, с изумрудами в коронах короля и ферзя, чёрные из того же серебра, только позолоченного, и с рубинами. Позолота кое-где сошла, так что у её короля одно плечо было жёлтое, а другое серое. От доски за триста с лишним лет в заливе не осталось ничего, и эту, из ореха и клёна, дядя заказал в Нью-Йорке по размеру фигур.

Вообще-то шахматы эти не для игры. Они стоят в кабинете у дяди Брайана как, по его словам, «экзистенциальное напоминание о бесконечном-вечном и бренности всего сущего». Дядюшка временами начинает выражаться как фанат Юнга и Канта, что для биолога, на самом деле, странно. И что характерно, трясётся он над этими шахматами, как наседка над яйцами, и ни разу ещё они не покидали его кабинет. Но рыжая его, видать, околдовала. Очень уж сильно он хочет, чтобы я продолжил породу именно с ней. Такими темпами она совсем из него верёвки вить будет.

Играли мы уже минут сорок, и после всех разменов на доске осталось немного. У каждого ферзь, ладья и по нескольку пешек. Короли стояли там, где их оставила рокировка, её на g8, мой на g1, оба за тремя нетронутыми пешками. Ладьи смотрели друг на друга через открытую вертикаль d, её ферзь забрался на a5 и примеривался к моей пешке на a2, а мой стоял на f3.

Я увёл ладью с d1 на e1 и только потом поднял на Ребекку глаза.

— Это почему, позволь спросить?

— А вот оно мне надо, устраивать пошлые сцены с твоими бабами в Европе? — Она, почти не глядя, съела ферзём мою пешку на a2. — У тебя же там наверняка целый гарем. Я, конечно, занималась боксом, но зачем мне это?

— Ты? Боксом?

— Ага. Дедушка, всё он.

— Тот же самый, что научил тебя водить машину?

— Ага. Он у меня был прогрессивных взглядов.

Я поставил ферзя на d5, прямо напротив её ладьи.

Ноги у Ребекки замерли. Она посмотрела на моего ферзя, потом на свою ладью, потом ещё раз на ферзя. потом на меня, потом снова на доску.

— Вот ты лопух, Уилсон!

Её ладья отправилась с d8 на d5, и мой ферзь с изумрудом в короне лёг на одеяло рядом с её грудью.

Показав ей язык и улыбнувшись я пошёл своей последней фигурой с e1 на e8.

Ребекка посмотрела на позицию. Потом посмотрела ещё раз, уже дольше, и я видел, как она ищет, чем закрыться, и не находит, а король не может сдвинуться ни на клетку: три пешки перед ним стоят так же, как стояли с рокировки.

— Так нечестно! Ты специально! Не считается!

Доска полетела на пол, фигуры раскатились по ковру, а следом мне по голове прилетела подушка. Как обычно…

1 октября 1956 года. Ранчо «Эс-Стар», Дезерт-Хот-Спрингс, Калифорния.

Собаки подняли лай ещё внизу, у ворот, и Гарри Беннетт, не выпуская из руки мастихина, подошёл к окну мастерской. На дороге к дому показались фары. Перед машиной шёл Сэм с фонарём и двумя овчарками на поводке.

Эрни Мачек вылез из взятого напрокат «Шевроле» серый, в мятом костюме, в котором, судя по всему, и ходил с самого утра, сначала в Дирборне, потом в самолёте, потом за рулём через всю пустыню от Лос-Анджелеса. В мастерскую он вошёл, держа шляпу обеими руками.

— Мистер Беннетт.

— Садись. Пить будешь?

— Буду.

Беннетт налил ему бурбона на три пальца, себе не стал и вернулся к мольберту. На холсте стояла гора Сан-Хасинто в вечернем свете, который он подсмотрел неделю назад и с тех пор никак не мог поймать. Писал он её при лампе, по памяти.

— Ну?

— Меня уволили, мистер Беннетт. Сегодня в девять утра. — Эрни выпил половину и поставил стакан на край стола, между банками с кистями. — И не только меня. Бьюгас с утра сидел у себя со списком и вызывал по одному. Ковальски из охраны на Руже, Томми Райли из отдела найма, оба Хеннесси, Бартелл с Хайленд-Парка. Всех, кого вы ставили, мистер Беннетт. Всех, кто остался. Тридцать один человек до обеда, я считал, пока сидел в приёмной. Кому выходное пособие, кому ничего, но из здания всех выводили с охраной, как воров.

Беннетт соскоблил мастихином кусок неба и положил краску заново, чуть теплее.

— Одиннадцать лет он вас не трогал.

— Одиннадцать лет, — кивнул Эрни. — Руки не доходили. А сегодня дошли. И меня Бьюгас спрашивал не про работу. Он спрашивал, знаю ли я, кто из наших ездил в сентябре в Нью-Йорк. Про Бруклин спрашивал, про какой-то строп. И про человека без половины левого уха.

Мастихин остановился.

— Кэссиди, — сказал Беннетт.

— Я ему ничего не сказал.

— Ему и не надо. Он бывший федерал, он найдёт сам. — Беннетт положил мастихин на палитру, очень аккуратно, и вытер пальцы тряпкой. — Что в Бруклине?

— В газетах было. Там разгружали пароход с итальянскими машинами, строп лопнул, машина ушла в трюм, двоих докеров насмерть. А машины эти Уилсона. Того, у которого «Джульетты» и гоночная команда.

— И Пит со своим шурином пошли и сделали мне подарок, — сказал Беннетт. — От старых друзей. Чтобы молодой вспомнил, как было при мне, и указал на дверь парням, часть из которых мне должна, а часть виновата только в том, что когда-то я играл в покер с их стариками. Ну Генри, ну сука.

Эрни промолчал.

— Идиоты, — сказал Беннетт. — Ладно. Дальше.

— Дальше вчера, в воскресенье. Уилсон этот прилетел в Детройт на своём самолёте и поехал к молодому прямо на яхту, в Гросс-Пойнт. Что там было, никто не знает, но Уилсон улетел, а Бьюгас до трёх ночи сидел у молодого в кабинете. Секретарша Бьюгаса мне утром сама сказала, пока я ждал. Она меня пожалела. Говорит, это всё Уилсон, он что-то молодому привёз.

— Сколько Уилсону лет?

— Молодой. Лет двадцать пять, может, меньше.

Беннетт посмотрел на холст, на гору на нём. Гора получалась паршиво, надо сказать. В его голове свет должен был её буквально обволакивать, а получалась какая-то мазня.

Он сорвал холст с мольберта и шагнул к камину, где ещё тлели угли, замахнулся и остановился. Холст он грунтовал сам, два часа, и отправлять его в огонь из-за какого-то сопляка было глупо. Беннетт бросил холст на стол, взял мастихин и