Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

— Самим себе.

— Ну да. Передаём активы в управление какому-нибудь фонду, и владеет чемпионатом уже фонд, а не Уилсон.

— А фонд чей?

— Наш.

— Мистер, кто вы и что сделали с моим боссом? Фрэнк, тебя Форд там часом не эликсиром глупости напоил? Или ты перегрелся? — Он даже не стал задумываться. — Любой репортёр с нормальной головой пойдёт в регистрационную палату штата, поднимет бумаги и через неделю будет знать, кто за этим фондом стоит. Сейчас про тебя можно написать, что ты сам себе судья, и это неприятно. А после такого фонда напишут, что ты сам себе судья и пытался это спрятать, и это уже про то, что ты жулик. С первым жить можно, со вторым нет.

— А если не прокладка? Если как у Форда?

— У Форда?

— Ну у него же есть фонд. Что-то они туда в своё время отдали.

— Отдали, — кивнул Перри. — Почти все акции компании. И заметь, какие: без права голоса. Деньги ушли в фонд, голос остался у семьи, налог на наследство растаял, и все довольны. А тебе так не выйдет. Тебе как раз голос и надо отдать, иначе незачем огород городить. Значит, чемпионат будет не твой. Денег ты с него не получишь ни цента, содержать его будешь ты, забрать назад не сможешь, а в совете попечителей большинство будет за французами, за Ульманном, за кем угодно, только не за тобой. Ты будешь платить за вещь, которой не владеешь и которой не командуешь. Как твой адвокат я тебе такого не посоветую никогда.

— Да и пофигу!

— Пофигу?

— Именно. Так даже лучше, если говорить про репутацию. Толстый хрыч и Якокка раз двадцать за сегодняшний день упомянули Бодуэна. И они правы, говоря о бельгийском корольке. Если я хоть что-то соображаю в этой аристократии, то чтобы на тебя не смотрели как на нувориша, нужны в том числе и вот такие вот жесты. Человек, который на такой штуке, как аж целый чемпионат мира по автогонкам, тратит, а не зарабатывает, это уже фигура.

— Фигура, — повторил Перри без всякого выражения.

— Ты посмотри, кто в Европе гонками заправляет. Де Роан Шабо, у которого в роду одни герцоги. Леливр со своим клубом. Бодуэн, который на Турне трёх замков сидел на трибуне. Никто из них на гонках не зарабатывает, они их держат, как держат конюшню или охоту. И пока я с чемпионата получаю деньги, я для них ловкий янки, который хорошо продаёт билеты. Им со мной выгодно, они со мной вежливы, а за стол садиться будут с кем-нибудь другим. А когда я начну за чемпионат платить, я стану им ровней.

— Это Европа.

— А у нас что, по-другому? Ты помнишь, как Рокфеллер делал деньги? Никто не помнит, кроме тех, кого он разорил, а они уже померли. Все помнят фонд и университет. Карнеги — концертный зал. И Форд туда же идёт. Про деда до сих пор вспоминают Беннетта с его громилами, а про внука газеты пишут, сколько его фонд раздал больницам и колледжам.

Перри хмыкнул, потом ещё раз, и наконец засмеялся, откинув голову на подголовник.

— Ты сегодня взял с Генри пятьдесят миллионов, — сказал он, отсмеявшись. — А теперь ещё и его фокус с фондом утащишь. Хорошее воскресенье у тебя получилось.

— Он не обеднеет.

— Он-то нет. — Перри открыл портфель и достал блокнот. — Ладно. Первым делом Леливр. У его клуба есть доля и в чемпионате, и в Дайтоне, так что без его подписи ничего не выйдет.

— С ним я договорюсь. Давай смотреть правде в глаза, он меня не любит, а только терпит.

— А Форда полюбит?

— Леливр европеец. Обычный, можно сказать стандартный, заносчивый засранец, для которого мы все тут нувориши. Но Форд хотя бы нувориш с полувековой историей. Ему скидка будет.

— Потом Ульманн.

— С Ульманном проще. Ты не хуже меня знаешь, что половина автоспорта этой страны кормится с руки Генри, и Алек не исключение. Когда он узнает, что его новый партнёр в Дайтоне Форд, он мне ещё спасибо скажет. Только узнать он это должен от меня, а не из газет. И вот ещё что. Когда бухгалтеры посчитают налоговый вычет за этот подарок, напомни мне. Для полноты картины его надо будет потратить на картинную галерею. Господи, в кого я превращаюсь!

— Ага, ужас. Меценат! Филантроп! Скоро с тебя картины писать будут.

— И не говори.

Он снял с ручки колпачок и начал писать.

— Джентльмены, — сказал Браун, обернувшись к нам из левого кресла, — дома задувает. При посадке может потрясти.

— Насколько потрясти? — спросил Перри.

— Прилично.

Перри закрыл блокнот и сунул его вместе с ручкой во внутренний карман.

— Может, тогда не надо? — Сказал он это вроде бы в шутку, но в ремень вцепился обеими руками. — Можно же сесть где-нибудь ещё и доехать.

— Держитесь, салаги сухопутные! Джеронимо! — заорал Браун, убрал газ и отдал штурвал от себя.

«Бонанза» пошла вниз так, что у меня желудок остался где-то над Эри. Огни посадочной полосы, которые только что были далеко впереди маленькой светлой цепочкой, полезли на нас снизу, раздуваясь в стекле, ветер ударил в борт, машину положило на крыло, Браун выровнял её почти у самой земли и не столько посадил, сколько уронил на бетон. Браун как-то рассказывал мне, как в сорок четвёртом сажал на палубу «Интрепида» свой «Эвенджер» с дырявыми крыльями и сухими баками. Сам он тогда был живой и даже не сильно раненый, а стрелок с радистом у него за спиной уже доходили, и если бы он сажал самолёт на воду, как положено, из воды их никто бы живыми не достал. Поэтому он садился на палубу, и садился с первого захода, потому что второго у него всё равно не было. Судя по всему, садиться иначе он с тех пор так и не научился. Нас подбросило, ещё раз приложило, взвыли тормоза, и Мерфи, упёршись ногами в педали, что-то рявкнул по-своему, по-лётному.

Перри сидел, вцепившись в ремень обеими руками, белый как его рубашка. Блокнот вылетел у него из кармана и лежал теперь у меня под ногами.

Браун зарулил к ангару, выключил моторы и обернулся к нам. Улыбка у него была до ушей.

— Мидлтаун, джентльмены. Местное время двадцать два сорок. За бортом ветрено.

— Уилсон, и не уговаривай. Я с тобой в Париж не полечу, — ну я, так-то, и не собирался.

Ребекка лежала поперёк кровати на животе, голая, подперев