Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

это Прага, а я скажу – Будапешт. Философия всякая, – это по вашей с Олей части, – но здесь что-то есть… не буду говорить о всяких религиозных деятелях… скажу только о близком: по этим улицам ходил… отсюда вышел Янош, больше потом известный как Джон, фон Нейман, кто-то, может, и назовет его математическим мистиком компьютерного мира… тогда еще нерожденного… здесь жил Габор… пусть не он один все это придумал… но именно здесь он впервые увидел… прозрел… нет, провидел голограмму, где сразу все соединилось, где в плотности невероятной можно представить соединенными многие времена… хотя это пока носит пространственный смысл, где по фрагменту восстановимо целое… Вот именно здесь мы гуляли с Олей, в первый день наш в Будапеште… отсюда она взглянула на город и сказала, что мы остаемся здесь.

В это время тихо как-то запел его телефон.

– Кто рядом с тобой, – без предисловий произнес Irin голос, – Дима? Передай ему трубку.

Дима с изумлением взял телефон из его рук и долго слушал, потом произнес:

– Ну ты, мать, даешь… Такие пируэты закладываешь… Не успел человек прийти в себя, как опять бежать… Да… понял… Не кричи только… Как не кричишь, по-моему, очень даже кричишь… Все понял… Хорошо. Слушаюсь, мэм.

Дима грустно повернулся к нему и отключил телефон:

– Велено тебя собирать в путь-дорогу. Ты должен срочно на ночном поезде отбыть в Белград. Видишь, какое дело. Мы сами Иру не увидели, и думаю, долго еще не повидаем. Не знаю, что тебе надо делать в Бело-городе этом, но такова твоя судьба.

В поезде на Белград, уже ночью он подумал, что Ira все время нарушает каждый эпизод его путешествия (хотя наверняка в том не было предварительного умысла) и зовет его к следующему, словно бы указывая, что нечто важное уже произошло или произнесено, и он может разрешить эту загадку – что же важное совершилось – загадку каждый раз новую, но что произошло или было сказано в этот раз, он, как ни бился, не смог сразу понять.

Поезд Будапешт – Белград отходил поздно вечером, и из-за ранней темноты он не сразу разглядел, что потертые стены вагонов размалеваны огненными граффити. Ночью в поезде он продрог, несмотря на лето. Был у него спутник, или попутчик, выливший из фляжки тепловатый чай, смешанный с коньяком, и предложивший ему глоток. Сойдя с поезда, увидел он, полуголодный, выход в утренний город под каменной аркой с часами и надписью «Beograd (Београд)». Такси взять не решился, и дорого было, да не было времени валюту менять в столь раннее утро. Будить Iru в столь ранний час в ее гостинице он не хотел, поэтому решил пойти по утреннему незнакомому городу пешком. Пошел по трамвайным путям налево, решив двигаться вдоль них, которые, как помнил он, должны были, словно двойная нить, привести его к цели пути. Помня смутно карту в вагоне, говорящую, что мимо слияния двух рек, на котором стоит этот раненый город, никак не пройти. В междуречье неизбежно упрешься. Ранее теплое утро было благостно и пустынно, и он, не понимая, почему так тихо и пусто, не сразу сообразил, что сегодня выходной день, а он в своем путешествии непрерывном забыл, что есть суббота и воскресенье. Ira наметила ему встречу у гостиницы на улице Краля Петра, но он понимал, что в любой момент планы могли поменяться, и поэтому держал телефон свой включенным и наготове, и вздрагивал, если слышал отдаленный звонок трамвая, принимая его буквально близко к сердцу, потому что его телефон обычно похоже звенел.

Шел он по улицам вдоль трамвайных нитей, казалось, вдоль них он мог идти и закрыв глаза, видя красивые здания, некоторые еще явно австро-венгерской эпохи, надпись на банке с барочными завитками бросилась ему в глаза, но он уворачивался, зазевавшись, от грузовика, и поэтому почти ничего не запомнил. Руководствуясь больше наитием, чем трамвайной руководящей нитью, он приблизился к мосту, большому путепроводу, который влево наверняка уходил через реку, но какую, Саву или Дунай, он представить не мог, а спросить было не у кого. Под коричнево-серым огромным широким мостом было полутемно, и только машины постоянным гулом пробуждали, казалось, древнее пространство – действительно, остатки колонн хранили здесь какое-то давно ушедшее время. Не было времени задерживаться в узком и страшноватом месте, – ему хотелось прилечь на тихий песок здесь и заснуть на время, несмотря на гул грузовиков, – почти бессонная ночь в вагоне сказывалась.

Вышел он наконец на простор, и сразу же увидел по левую руку утреннюю широкую реку, а по правую – дома, наполовину заколоченные и нежилые, но в высоте вдали за ними открывались красоты террас огромных домов, удивительных в своей смешанности всех стилей, между которыми виднелись как бы пинии, и пробитые части зданий – неужели еще остались следы бомбардировок? – были не менее величественны, восходя лестницей. Вышел он ближе к реке и увидел, что трамвайный путь – один из путей – идет вдоль воды и дальше скрывается в тоннель, но видно было, что по этой дороге давно никто не ездил.

На улице Краля Петра в гостинице он думал, что будет еще долго ждать, пока она проснется, – было все же утро, хотя и не очень раннее уже, но на рецепции, когда он спросил, в каком номере она остановилась, ему передали записку: Ira сообщала, что уехала в Сербске Митровице – место святой Анастасии.

Туда не было никаких сил добираться, и он просто сел в кресло в маленьком холле и просто смотрел на улицу, на двойные отблески стекол – гостиницы и магазинов на другой стороне улицы, там в затемненной глубине виднелись высокие стройные женственные манекены, и в незнакомой стране он мог сейчас наконец не думать ни о чем. Но все же отрешенно поглядывал на экран телефона и на часы на нем, и словно бы пробудился, когда увидел сообщение от нее: Varna. Некогда было размышлять, отсюда из холла он заказал билет на самолет – прямого рейса не было, и чтобы добраться от Белграда до болгарской Варны, пришлось лететь через Стамбул, проведя несколько часов в зале ожидания транзитом.

В Варне он долго ждал в аэропорту, находясь, как он сам определил себя, «в листе ожидания». Но напрасно, вестей от нее не было. Тогда он поехал в город, надеясь найти ее – хотя сам не знал где – там. В центре города вошел он в собор и долго стоял, закрыв глаза, перед иконой Петки, как он понял, болгарской Параскевы Пятницы. Свечи стояли в воде, и он тоже зажег свечу и погрузил