Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

ее в песок в глубине воды. Какой-то человек подошел к нему, назвал по имени, и, когда он кивнул, передал записку и тут же отдалился. Он поразился такой прозорливости – записка была явно от Iry, но подумал, что, входя в собор, он не выключил телефон и, значит, был опознаваем и здесь, хотя зачем такой сложный путь она предприняла? Ira просила его двигаться немедленно на север, в Балчик. Что это такое, он не знал, но сразу решил узнать. По вопросу направили его на берег моря, и там он довольно быстро нашел катер, который мог отвести его в знаменитое здесь место. Выходя на берег моря, он увидел низкое солнце над горизонтом и почему-то не сразу понял, что оно над Черным морем находится в правильном месте, ему почудился вечер, а ведь был восход. Сейчас с западного берега моря, прежде недоступного, можно было увидеть солнце над морем лишь на востоке, а те прежние места – Абхазия и Колхида, откуда когда-то он видел черноморский закат, теперь казались невидимыми и недоступными. В море на палубе маленького катера под утренним солнцем он задремал, и очнувшись на мгновенье, вдруг увидел – как нечто незнакомое и впервые открытое – с высоты глаз далекую свою ногу, – некоторое время он смотрел на себя, почти не узнавая, и снова впал в дрему, не проходившую до прибытия к берегу Балчика.

8

Балчик – он представлял, что похоже будет на Балчуг, а здесь открылась огромная меланхолическая длина аллеи, выходящей в открытое море. В Балчике несомненно Ira была, но след ее простыл, и все же ему казалось, что он ощущает следы прикосновения ее взора к аллее невероятного парка и черноморской вечерней глади, залитой незнакомым западным солнцем. Сейчас, ближе к вечеру, солнце в парке было почти не видимо за непроницаемым узором стеблей и листьев растений, собранных сюда со всего света. Ira наверное, провела здесь много часов, но он опоздал.

Он чувствовал, она не хотела отсюда уходить – от странного места, неповторимого во времени и пространстве, но часть его, коснувшись, она наверняка унесла с собой и сейчас где-нибудь на далекой дороге, в быстрой машине повторяет в своем взоре, как сон, который удалось запомнить и запечатлеть и унести с собой в свою жизнь. Это место на спорной территории Добруджи, принадлежавшей тогда Румынии, до сих пор иногда упоминается (о чем сообщала полустертая надпись на стене ограды) как Micul Paradis al Romaniei Mari, то есть Маленький Рай Великой Румынии. Оно просуществовало во времени между двумя войнами, и румынская королева Мария создала его здесь и погибла здесь перед самой Второй мировой, которая захлестнула своим морем всю эту территорию мечты одной женщины.

Имя Марии соединялось в своем звуке с румынским именем моря и величия. Подумал он, что своим взором Мария словно бы размечала это пространство – клумбы, деревья, цветы, боковые каменные лестницы, ведущие к морю, минарет, немыслимо вырастающий из православного храма, соединяя в едином теле несовместимые религии – видимо, вспоминала она и цареградскую Софию, ставшую Айя-Софией, где от прежнего христианского мира остались лишь нерушимые устои-образы. Но здесь не было следов завоевания и подчинения, здесь была попытка – возможно, больше предназначенная для будущих воспоминаний – королевы, облаченной в белые одеяния, взаимно пронизать и примирить несовместимое – проект, не столь уж ближний во времени, – объединить все религии в одном всеобъемлющем, всеобнимающем учении – то есть она была последовательницей или из скромности называла себя таковой – кого – он не мог вспомнить это имя. Бахаяны? – тут он скрестил – и понимал это – разнородные понятия, возможно, Махаяна и бихевиоризм – но в таком гибриде слов ему чудился отголосок реального замысла Балчика – невозможного места.

Некого было спросить. Название города тоже что-то напоминало. Балчуг? По-тюркски, кажется, «грязь»? Тюркские и мусульманские отпечатки и образы из прошлого в рассеянной идее присутствовали здесь везде.

Всего у него оставался час с небольшим времени – паром ждать не будет. Пытался все же он вникнуть и проникнуть в это многослойное создание, недоступное ему сейчас. Влекло Iru сюда, влекла, наверняка, совместность, хотя вряд ли совместимость всех слоев культур, принесенных сюда. По замыслу они, наверное, должны были стать и всегда пребывать прозрачными, но сейчас, по прошествии многих лет, они потемнели, сплотнились и словно бы не пропускали света.

Но он вошел в дом. Комнаты Марии, ее книги, предметы созерцания сохранились, как уверяли, почти в прежнем виде. Белая веранда, полуротонда с колоннами, с заостренными арками была вознесена над морем. В ней королева в белом проводила многие дневные и вечерние часы – сохранилось несколько фотографий, причем одна была представлена в двух видах – прямом и зеркальном, но какая истинная, а какая в зеркале, понять сейчас не представлялось возможным. И еще один на стене ее фотопортрет с посвящением: «À notre très précieux maire de Balčic» – очевидно, подарок мэру Балчика Джордже Фотино (хотя вначале подумалось ему иллюзорно, что это посвящение мэра: «матери Балчика») с подписью ее Marie: 1937.

Два ряда белых ниспадающих бус на ее груди образовывали как бы двойную перевернутую арку. Было и фото другое: она, Мария, перед Stella Maris. Это была церковь? Где ее отпевали в 38-м. Вспомнил он смутно и католический гимн «Ave Maris Stella», обработанный разными авторами, среди них и вроде бы Лео Делибом.

И еще одна фотография: женщина в черном, словно бы монашеском одеянии, – поверх белой обычной одежды – в профиль над морем, на черной деревянной террасе, впрочем с кирпичными квадратными колоннами-устоями с подписью по-румынски: «Privind spre mare din studioul Ilenei». Пришлось ему напрячь все свои скудные познания в романских языках, чтоб примерно понять, что речь здесь о том, что здесь королева над морем – из студио, то есть из комнаты Иленей – которая, как он с трудом и косвенно понял, была ее невестка. Тут же на фотографии он с трудом разглядел едва уловимую подпись, сделанную, по-видимому, самой Марией по-английски: «at Ilena's studio». Вероятно, английский был для Марии самым простым, ведь она была внучкой английской королевы Виктории. Создала она свой мир, равный или даже превышающий мир зримый в приморском, черноморском захолустье, в невероятно красивом краю Добруджи, где жило две тысячи болгар, тысяча румын и две тысячи турок на берегу Моря Нягрэ. Журчание ниспадающих по ступеням к морю ручьев, редкое пение птиц слышалось и в глубине парка. Здесь в темно-зеленой полутьме приморского парка он вспоминал и фотографию двух ее сыновей Кароля и Николае в военной форме с саблей на эфесе, именно он застрелил ее, когда она