Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

Переночевал он в плохом номере, – устроиться в курортных местах в Высоких Татрах оказалось непросто по причине летнего сезона. Утром добрался он до Попрада автостопом, а затем оттуда до Кошице на поезде, и потом еще дальше на поезде уже через границу – еще одну границу – прямо в Будапешт. Там он думал, что застанет Iru – позвонил по указанному телефону, и ее знакомый Дима сказал, чтобы он немедленно приезжал, потому что Ira собиралась быть у них в крайнем случае к вечеру. Не увидев толком венгерской столицы, он доехал до их дома, расположенного в равнинном Пеште.

– Давай сразу на «ты» будем, – с порога приветствовал его Дима, – слишком мало времени на церемонии, а поговорить, чувствую, будет о чем. Как развернулась Ира-то. Ты знаешь, конечно, что своей ассоциацией она охватила аж пол-Европы.

О чем идет речь, он не понял, но быстро кивнул, полагая, что если слишком сильно выразить утвердительность, то ему говорить ничего не будут – и так все знает, но если изобразить удивление, то как с непосвященным тоже, возможно, не захотят говорить и обсуждать подробности.

– Свалилась на нас как снег в летний день. Но мы ее столько не видели, что сами жаждем повидать. Так что появится сама, все подробно расскажет. Интересно, что Ира сказала тебе про нас, как представила?

– Написала что ты математик, а Ольга – писательница.

– Она сказала неправду, моя жена – бездельница, а я – сапожник. Мой дед был сапожником, и я считаю, что пошел по его стопам, как, прости за каламбур, моя дочь прошлась по моим. Но он был настоящим сапожником, не таким, о которых кричали в кино «Сапожники». По основному образованию я тополог, но потом кое-что усложнил в своей специализации, так что я, действительно, чувствую себя сапожником. «Шью я толстою иглой тонкие сандалии» или как там, ну ты знаешь, «тонкою иглой толстые сандалии»? Вот уж много лет тачаю такие математические сапоги, иногда получается красиво. А чем ты занимаешься? А, ну да, Ира сказала, что ты философ-математик. Первую часть такого конгломерата мы отбросим – для меня философия – непонятная мерехлюндия, а вот о второй части можем поговорить особо, как в бородатом советском анекдоте.

– Каком? Я не знаю.

– Ну как же: в одном большом учреждении появилось объявление о том, что вечером состоится доклад на тему «О четырех видах любви». Понятно, что в актовый зал набилось людей немыслимо. Пожилой опытный лектор начал так: «Науке известны четыре вида любви. Первый вид – любовь между мужчиной и женщиной, второй – между мужчиной и мужчиной, третий – между женщиной и женщиной и четвертый – любовь народа к своей партии. Ну, первые три вида вы знаете лучше меня, а вот о четвертом поговорим подробно».

– Наверное, чтобы быть политкорректным сейчас, следовало бы подробнее говорить о втором и третьем типах.

– Он прав, – сказал Дима, взглянув на жену, – ты, чувствую, можешь повернуть как-то… повернуть так разговор… в нужном тебе направлении… прям как моя дочь, кстати, давно отсутствующая… что меня беспокоит… вообще она молодец… я уже сказал, что она прошлась по моим стопам… чуть все ноги не отдавила… она вошла в венгерскую сборную, которая поедет на международную олимпиаду по математике… мне в ее возрасте такие успехи не снились… но сейчас по случаю окончания школы… она как-то вдруг встрепенулась… стала думать и о своей внешности… вот сейчас исчезла с подругами… напомадилась, накрасилась, стала красивой, как… как не знаю что…

– Как будапештская синагога, – произнесла Ольга.

– Молчи, женщина, – смеясь, повернулся к ней Дима, – не пристало такое говорить… тем более тебе произносить такие вещи… но вообще, она права, здесь множество красивейших мест и зданий. Скажу, что и оказался и живу здесь уж который год по чисто эстетическим мотивам. Меня вначале пригласили в Амстердам в университет, потом был в Париже, Марселе, где мы потом были? В Швейцарии, и вот сейчас в Будапеште. Почему? Во-первых, потому что Будапешт – самый красивый город Европы.

– После Москвы, – вставила Ольга.

Дима только головой мотнул:

– А во-вторых… а во-вторых… потому же, что и во-первых. Мое эстетическое чувство, если оно есть у сапожника-математика, тут процветает. Кстати, это я тебе могу… понятно, что небольшую часть показать… Пойдем, пошукаем дочь мою Юлию… Сдается… она где-то на Геллерте сейчас…

Они вышли на улицу в невероятно жаркий день.

– Поедем на трамвае. Для прогулок не очень все сейчас… оборудовано. Наверняка где-нибудь рядом с девушкой-свободой… монумент такой, отовсюду видимый… или невидимый… на вершине Геллерта тусуются, на роликах, на велосипедах, хотя, может, в бассейне… но вряд ли, зачем, спрашивается, тогда было ей раскрашиваться… скорей всего, в кафе сидят…. Поедешь без билета, – строго обратился он к нему, – тебе как гостю полагается, контролеров почти нет, тут даже в метро их почти не бывает, так что езди бесплатно… меня это всегда почему-то возмущало… в бесплатности я видел отсутствие порядка, и думал, что хорошим не кончится… и действительно, когда время наступило отмечать пятидесятилетие вхождения танков… тут началось свое… свои внутренние дела… демонстрации…. Недовольство правительством… баррикады и все такое… полыхало так, что ночью в Пеште было светло, как днем.

Они вырвались на трамвае в солнечный городской приречный простор, и трамвай вышел на Цепной мост на ширину Дуная, там вдали, выше по течению едва были видны голубые контуры далеких гор, справа оставался низкий Пешт, слева поднималась высокая Буда. Вдруг он почувствовал, что река, невероятно широкая струящаяся река Дунай обе части города уносит куда-то в неведомую сторону, во время, быть может, хотя все остается здесь.

Они промчались по Цепному мосту и оказались у подножия холма Геллерт, и пошли вверх по крутой дороге. Он сразу почувствовал, как изменился пейзаж, и город на глазах становился другим, превращаясь в незнакомый южный город с бассейнами на крышах отелей, переполненными плещущимися людьми, но это быстро прошло, и пошли виллы за сплошными каменными и сквозными железными оградами, увитыми лозой. Сквозь мелкую лиственную зелень виден был далекий уже Пешт.

– Что увидит студент, если подымется на вершину горы Геллерт и взглянет на Будапешт? – спросил Дима. – Правильный ответ: «объекты и субъекты права». Так говорил первокурсникам на юрфакультете здешнего университета один знаменитый профессор. Но мы, я думаю, разглядим и кое-что другое. Хоть философию и не люблю, но некоторых философов, вернее, мистиков, почему-то уважаю. Все говорят, что в центральной Европе самый мистический и загадочный город –