Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

Тогда я начал совершать долгие прогулки, как Толстой, только гулял не по русской степи, а вдоль берега и вместо того, чтобы раздеваться догола, заматывал шею шарфом и надевал самые теплые вещи, какие нашлись в чемодане.

Во время одной из прогулок рядом с океаном начал моросить дождь. Я помню, как волны с силой разбивались о дамбу, словно убегая от кого-то, а я слушал музыку в наушниках, будто желая убежать от себя. Затем одна из песен напомнила мне об отце и сломила последнее сопротивление. Я почувствовал, как что-то ударило меня в грудь, и грудина треснула, как хрустящая корочка каталонского крема, если стукнуть по ней ложкой. Под корочкой не было ничего, кроме жидкости. Во мне что-то треснуло, и я плакал, плакал и плакал.

Я благодарю всех, кто видел, как я рыдаю на набережной, за то, что они не мешали мне это делать. Они не подходили ко мне с вопросом, не нужна ли мне помощь, пусть даже и смотрели на меня с удивлением. Я благодарю их за то, что они не мешали скорби, потому что мне нужно было сломать эту корочку. Я был наглядным примером того, что значит разразиться рыданиями. В те недели, когда умирал мой отец, я корил себя за то, что не плачу; думал, нет ли у меня какого-то эмоционального сбоя, проблемы с эмпатией. Возможно, сбой у меня все равно есть, как бы я ни рыдал потом. Может, у меня не только короткие ноги, но и недоразвитие эмоций: они не успевают проявиться в тот момент, когда они уместны. Иногда бывает так, что ты закрываешь книгу, не до конца ее поняв, и кажется, что она оставила тебя равнодушным, но время идет – и она производит на тебя все большее и большее впечатление. У меня такое с жизнью.

В А-Гуарде на той прогулке по берегу я впервые за долгое время обнаружил, что иду быстро. На этот раз я не собирался никого обгонять. Но почему я так быстро двигался? Может, хотел утомить себя? Или наказать? Я не сразу это понял, но теперь думаю, что мой мозг отдавал приказ ногам быстро идти от вокзала до больницы. Мой мозг говорил ногам, что я хочу по максимуму использовать каждую минуту, оставшуюся у отца. Но этот приказ запоздал на два года. Те минуты, которые я потерял, добровольно промедлив, уже никогда не вернутся. Спустя два года мне удалось прорвать блокаду, во власти которой я оказался. Треск. Треск. Мой мозг говорил: «Почему ты хотел уйти из его дома в тот последний вечер? Почему ты оказался таким трусом? Что вы сказали друг другу в последнюю встречу? Думай, думай…» Но сколько я ни ломал голову, я этого не помню. Теперь меня интересует не то, что я ему сказал, а то, что я хотел бы ему сказать.

В моем детстве отцу всегда приходилось проводить Рождество на корабле. Поскольку день рождения у меня 6 января, этим утром, еще до того, как мы вставали, чтобы распаковать подарки, мама подходила поздравить меня к моей кровати – той, которая задвигалась под диван и стояла в гостиной, где хранились ненужные вещи. И каждый год она приносила с собой только что пришедшую телеграмму от отца. Думаю, сейчас телеграмм уже не существует. Возможно, я был последним ребенком, который их получал. поздравляю сынок тебя очень люблю наслаждайся этим днем жду скорой встречи целую. Долгое время каждый мой год начинался с этих фраз на белых полосках, наклеенных на голубую бумагу.

Интересно, что бы я написал сейчас отцу, если бы мог отправить ему последнюю телеграмму? Это бы не было «Я тебя люблю», я в этом уверен. Грэм Грин в романе «Суть дела»[142] сказал: «Я не верю никому, кто твердит: любовь, любовь, любовь. Для таких людей это только – я, я, я»[143]. Тот, кто говорит «Я люблю тебя», обычно имеет в виду: посмотри, какой я замечательный, что люблю тебя. А может, он говорит это таким тоном, каким другой просит передать ему бутылку кетчупа только ради того, чтобы поставить ее рядом с собой. Может, я сказал бы ему: «Мне очень жаль»? Нет, не думаю. Однажды я признался брату, что хотел бы вернуться в прошлое и сделать все по-другому. Брат ответил: «Если бы ты оказался в том же месте и в то же время, с теми же знаниями и тем же характером, ты поступил бы точно так же». Его довод показался мне весьма убедительным. Я бы, наверное, захотел рассказать отцу историю, но вряд ли смогу – телеграмма слишком коротка для этого.

Так что бы я сказал отцу? Может, что-то вроде этого:

что ты сейчас читаешь там есть какая-нибудь хорошая книга.

15

Эпилог

Камера Super–8 Анни Эрно

Анни Эрно сделала документальный фильм, используя кадры, которые она сняла камерой super–8. Сделано это было, когда Анни еще не развелась с мужем, а их дети были маленькими. На пленке запечатлены ее отпуска, родственники, которые с тех пор уже умерли, подрастающие дети. Со временем атмосфера поездок по Испании и Португалии, которые она записывает на super–8, становится все печальнее и холоднее, потому что брак распадается.

С тех пор как я посмотрел этот документальный фильм, я не переставал думать о том, что Анни Эрно говорит ближе к концу. Когда они с мужем наконец расстались, он оставил ей пленки, а камеру забрал себе. Мне кажется, это невероятно жестокий шаг. Думаю, смысл этого жеста такой: я буду снимать новые кадры, я буду жить, а у тебя останется только память об уже прожитом. Конечно, Анни Эрно вовсе не застряла в прошлом, она построила новую жизнь, которая привела ее к Нобелевской премии. Но поведение мужа Анны поразило меня неявным и коварным насилием: он знал, что, лишая рассказчика возможности создавать истории, ты обрекаешь его на медленную и несчастную смерть.

Моя лучшая подруга, первый человек, ушедший из моей жизни (раньше отца и совсем не так, как муж Эрно: она умерла от рака в тридцать один год), оставила мне орхидею с белыми цветками и множество воспоминаний. Она купила эту орхидею для рабочего кабинета. А когда мы вдвоем ушли с этой работы, растение жило в моем доме несколько лет, пока подруга болела, а потом и оно, и она умерли. Эта орхидея сыграла важную роль при написании моего первого романа и стала