Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

После смерти отца судьба распорядилась так, что в траурном зале оказалась орхидея с белыми цветками, очень похожая на ту, первую. Когда мы готовились уходить и собирали вещи – как правило, именно в этот момент ты уже полностью расстаешься с последними остатками иллюзий и надежд, – нам сказали, что наша семья может оставить растение себе. Я его забрал, и вот оно у меня и уже два с половиной года непрерывно цветет, с каждым днем становясь все прекраснее. Я глупо верю, что отец будет жить, пока живет это растение, и пришел к мысли, что белые орхидеи – это цветы скорби. Особой скорби, которая порождает истории и книги.

С тех пор как я сломался на набережной в А-Гуарде, как хрустящая карамельная корочка каталонского крема, я снова и снова слушал «Отца и сына», старую песню британского певца Кэта Стивенса. В ней отец дает советы сыну. Не торопись, говорит он, и подумай обо всем, что у тебя есть, потому что завтра ты еще будешь здесь, а твоей мечты может здесь не оказаться.

Завтра уже наступило. Я все еще здесь. Не скажу, что мои мечты исчезли, они просто изменились. Раньше я мечтал быть литературной макакой и, как Эмис, иметь полмиллиона фунтов, чтобы привести в порядок зубы. Сегодня мне на это наплевать. Наблюдая за смертью отца, я осознал, что однажды сам окажусь на его месте; время летит все быстрее и быстрее, и мои легкие или какой-нибудь другой орган в какой-то момент перестанут работать. Когда наступит этот день, я просто хочу стать для кого-то тем, чем стали для меня эти орхидеи. В день, когда я уйду, я хочу оставить пленки тем, кто меня любит, но больше всего я хочу оставить им камеру.

Забастовка в роддоме

В сцене из «Кошки на раскаленной крыше», которую я упоминал в первой главе, Брик спрашивает отца, зачем тот накупил столько барахла, столько произведений искусства и дорогих вещей, которые собирают пыль в подвале. Отец отвечает: человек – животное, обреченное на смерть, и причина, по которой он покупает все, что только можно, – это абсурдная надежда, что хоть что-то из купленного будет жить вечно. Возможно, именно с этой целью писатели публикуют свои книги – они воображают, что способны создать нечто, что будет жить вечно. Или, по крайней мере, то, что не будет столь скоротечным, как их мимолетные жизни.

Иногда мне также кажется, что авторы верят в своего рода алхимию, которая позволяет им описывать свое будущее в собственных романах. Оскар Уайльд однажды сказал: «Жизнь подражает Искусству гораздо более, нежели Искусство подражает Жизни»[144]. Может, именно поэтому в траурном зале, когда там находился мой отец, появилась орхидея: я написал ее раньше.

Уходя оттуда с орхидеей под мышкой, я вспомнил небольшой текст Бориса Виана, в котором он предсказал некоторые детали своего будущего. Вот этот текст: «Я случайно родился 10 марта 1920 года у дверей родильного дома, который был закрыт из-за забастовки. Моя мать забеременела от стихов Поля Клоделя – с тех пор я терпеть не могу этого автора – и, поскольку она была на тринадцатом месяце беременности, ей не терпелось урегулировать ситуацию. Проходивший мимо благочестивый священник взял меня на руки и тут же положил обратно. Я, безусловно, был уродливым ребенком. К счастью, голодная волчица взяла меня к себе и напоила. Я по-прежнему уродлив, но с тех пор у меня жесткие, но неоднородные волосы. На самом деле моя голова похожа на голову богини Победы из Самофракии».

Этот абзац подводит нас к огромному таланту Виана, его вкусу к изобретательности и нелепости, но вы не без оснований зададитесь вопросом, какое отношение это имеет к предсказанию будущего. Как мог взрослый Виан предсказать свое рождение? Правда ли, что его вскормила волчица? Если Виан и предсказал что-то этими строками, то не нелепость своего рождения, а нелепость своего конца.

Эта история начинается с того, что французский издатель ищет американский роман для запуска нового импринта под названием Scorpion. Издатель встречает Бориса Виана и его жену на выходе из парижского кинотеатра и приглашает их на кофе. «Я хорошо заплачу вам, если вы найдете мне хороший американский роман для перевода», – говорит он Борису, но тому в голову приходит кое-что другое. «У меня есть идея получше, – отвечает он, – я напишу для вас американский роман».

Борису требуется две недели, чтобы закончить роман, он называет его «Я приду плюнуть на ваши могилы»[145] и подписывает именем Вернон Салливан. Виан придумывает чернокожего писателя и вносит в договор пункт о том, что его настоящее имя не подлежит раскрытию. Роман пользуется успехом, а затем экранизируется. Но Виан против фильма и инкогнито пробирается на предпросмотр. У него с детства было больное сердце, и он предсказывал, что не проживет больше сорока лет. Через десять минут после начала фильма Виан, очень раздраженный, громко протестует, потому что французские актеры не похожи на настоящих американцев. Рассказывают, что последними его словами были: «И еще говорят, что эти похожи на американцев? Да хрен они похожи!» В этот момент у него случился сердечный приступ. Ему было тридцать девять лет и три месяца.

Но самое необычное произошло потом. Хотя Виан в автобиографической справке говорит, что, когда он родился, в роддоме была забастовка, никакой забастовки там не было. Однако в день, когда его везли хоронить, действительно произошла забастовка на кладбище; друзьям писателя пришлось самим опускать гроб в яму. И я спрашиваю себя: насколько велика вероятность того, что человек напишет, будто родился в день забастовки в родильном доме, а умрет в день забастовки могильщиков? Значит, это правда: то, о чем ты пишешь, может в итоге частично сбыться?

Все, чем я являюсь

Если правда, что человек может повлиять на свое будущее тем, что пишет, если он действительно может воздействовать на волю случая и судьбу, я оставлю здесь свое желание. Два с половиной года назад я понял, как хотел бы умереть.

Одним из немногих развлечений, остававшихся у отца, сидевшего в черном кресле Шахерезады, было просить моих братьев принести ему из шкафа костюмы, чтобы он мог проверить покрой, рукава, пуговицы. Отец, который чувствовал себя удобно только в костюме, ожидал смерти в пижаме.

Однажды утром отец, еще в пижаме, почувствовал