Невидимые чернила: Зависть, ревность и муки творчества великих писателей - Хавьер Ф. Пенья

за работу. Ее тетя, с которой она жила в то время в Мадриде, вспоминала, как Кармен сидела за обеденным столом над стопкой страниц. Она была так поглощена работой, что все домашние стали есть на кухне, чтобы не мешать ей. Лафорет закончила роман за считаные дни до вручения премии и смогла наконец придумать для него название: она назвала свою работу «Ничто»[140] в честь романса Хуана Рамона Хименеса, строки из которого она цитировала.

Конверт Кармен пришел на почтовый адрес конкурса последним. Кто же, интересно, написал этот роман, думали про себя члены жюри, начав его читать. Они были уверены, что это произведение зрелой женщины, – и не могли не удивиться, узнав, что лауреату первой премии Надаля двадцать три года.

«Неужели в этом возрасте можно создать то, что удалось вам? – в восторге писал Асорин[141]. – Почему вы не родились в 1900 г.?» Но не все были так искренне щедры на похвалу. То, что двадцатитрехлетняя женщина победила интеллектуалов своего времени и ворвалась в литературные круги, предварительно не спросив разрешения, было воспринято как оскорбление.

Получила широкое распространение мысль о малоинтеллектуальности Лафорет, и, несмотря на коммерческий успех романа, многие смотрели на нее с пренебрежением. Говорят, что Камило Хосе Села, который до появления Лафорет носил титул нового голоса испанской литературы, сделал все возможное, чтобы преуменьшить значение творчества Кармен. Сесар Гонсалес-Руано, в свою очередь, никогда не забудет своего поражения в борьбе за премию Надаля, и его гнев на издательство Destino не утихнет из-за того, что оно обнародовало протокол жюри, свидетельствующий о поражении, нанесенном ему девицей – именно это слово использовал Руано – двадцати трех лет.

Такая реакция культурного истеблишмента, несомненно, усилила давление, которое Лафорет ощущала при работе над своими последующими романами, и повлияла на ее длительное литературное молчание. «Для интеллектуалов я писала напрасно», – сказала писательница спустя десятилетие после романа «Ничто». А своему другу Рамону Х. Сендеру, который последние пятьдесят лет жизни провел в США, говорила: «Вы бы теперь не привыкли к такой суровой жизни, какой для писателей является жизнь в Испании. К нашей зависти, вражде, распрям».

Пожалуй, никто лучше романиста Хуана Антонио Сунсунеги не смог описать то, через что пришлось пройти Лафорет: «Существует целый ряд литературных макак, которые пытаются преградить путь этой девушке. Такое происходит всякий раз, когда появляется нечто подлинное». Я, как и Сунсунеги, считаю, что именно подлинность нового обычно ускользает от господствующей стаи обезьян.

Эксперимент Дорис Лессинг

Чтобы показать, насколько важно быть членом стаи, Дорис Лессинг в начале 1980-х провела эксперимент: подписала один из своих романов псевдонимом Джейн Сомерс и позаботилась, чтобы никто не мог связать ее с этим именем. Затем она отдала роман агенту, чтобы тот отправил его в издательства, которые ее регулярно публиковали, но не раскрывал инкогнито. Jonathan Cape, основное британское издательство, выпускающее книги Лессинг, передало рукопись молодому ридеру, который сказал, что с Джейн Сомерс не стоит связываться, так что издательство вернуло роман агенту.

В итоге «Джейн Сомерс» была принята британским издательством Michael Joseph. Именно оно когда-то сделало ставку на Лессинг. Странная ситуация: одно и то же издательство опубликовало два дебюта одной и той же нобелевской лауреатки. Роман Сомерс остался незамеченным и продавался гораздо хуже, чем любое произведение, подписанное фамилией Лессинг, потому что СМИ почти не рецензировали его. Писательница не сдалась и опубликовала вторую книгу «Джейн Сомерс», которая продавалась так же или даже хуже, чем первая. Коммерческий провал не беспокоил Лессинг, ее намерения были совсем другими.

Прежде всего она хотела пролить свет на то, как трудно приходится авторам-новичкам. «В ужасном процессе публикации ничто не приносит большего успеха, чем успех», – сказала Лессинг. Часто говорят: чтобы делать деньги, нужно сначала их иметь. Точно так же можно сказать: чтобы продавать книги, нужно сначала их продать.

Поэтому я считаю, что в сложной экосистеме издательского дела талант – это важный, но не основополагающий аспект. Или вы думаете, что Дорис Лессинг была гораздо талантливее, чем Дорис Лессинг? Некоторые могут не без оснований утверждать, что книги Джейн Сомерс – не лучшие книги Лессинг. Да, не самые лучшие. Но сама же Дорис восклицала: «Если бы они вышли под моим именем, их продажи выросли бы в разы, а критики сказали бы: о, Дорис Лессинг, это просто чудесно!»

Другими словами, их бы продавали и хвалили номинально и рутинно. Они были бы набором произвольных страниц под известным именем на обложке. Вернемся к Сарамаго и обществу, в котором имена и номера кредитных карт – это все. Или откуда, по-вашему, взялась раздражающая привычка надевать на книги суперобложки, полные пустых и корыстных похвал?

Примерно в то же время французский философ Мишель Фуко дал интервью газете Le Monde с условием, что его личность не будет раскрыта. Интервьюируемый был назван философом под маской, а его личность стала известна только после его смерти. В этом интервью Фуко предложил игру под названием «Год безымянности». Давайте, сказал он, целый год публиковать книги без указания их авторов. Философ с наслаждением представлял себе замешательство критиков, лишенных возможности действовать по заученному сценарию: этот хорош, а тот плох; этот интеллектуал, а тот нет; этот из наших, а того мы не знаем. Впрочем, добавлял Фуко, критикам, вероятно, нечего было бы сказать: все авторы отложили бы публикацию своих работ до следующего года.

Члены стаи макак, несомненно, ждали бы. Давайте снова вспомним фразу Брисе Эченике о том, что человек пишет, чтобы его больше любили; кто рискнет узнать, что на самом деле его любят не так сильно, как он думал? Или, что еще хуже, что любят его совсем не по тем причинам, по которым он думал?

Жизнь без отца

Если причиной фиброза у моего отца стала действительно генетика, а прогрессирующая и неумолимая болезнь привела к множеству встреч и прощаний, то я должен сделать вывод, что именно случайность привела меня и к написанию этой книги. Я бы никогда за нее не взялся, если бы с такой силой не ощущал, что истории могут помочь мне, когда слова не приходят в голову.

Я был поглощен написанием этих страниц, телом и душой, два года. На решающем этапе я на несколько недель заперся в А-Гуарде, маленьком городке в устье реки Миньо, о котором уже упоминал, чтобы все время посвящать книге. Первые несколько дней я чувствовал, что совершенно не продвигаюсь, что ничего не получается, что я не смогу ее закончить.