Тамбовский волк - Виктория Рогозина

дыханием — ровным, тяжёлым, как будто он выговаривал груз, накопившийся за месяцы. Полина ничего не ответила. Она снова уложила голову на его грудь, будто бы давая ему ещё один шанс. Макар осторожно обнял её, как прикасаются к ране — бережно, неуверенно, зная, что каждое движение может быть слишком болезненным.

— Мне нужно время, — прошептала она, не открывая глаз.

Макар закрыл свои и прижал губы к её макушке.

— Я не тороплю. Я просто… здесь. И буду рядом. Сколько нужно — столько и буду. Только не отталкивай. Не сейчас.

Ответом ему стало её дыхание. Спокойное. Тёплое. Она осталась. И, возможно, это было началом того, что ещё можно было спасти. А может быть и нет.

Макар долго молчал. Он чувствовал, как под его рукой дышит Полина, тонко, ровно, будто на весу, и боялся спугнуть эту хрупкую тишину. Но мысли не давали покоя. Он должен был знать.

— Что… произошло в Ботсаду? — спросил он тихо, почти не дыша.

Полина долго не отвечала. Макар уже было решил, что она не скажет — отвернётся, отгородится, как прежде. Но вдруг она пошевелилась, отстранилась чуть, села, прижимая к себе колени.

— Артём позвал меня. Сказал, что хочет поговорить. Я… пошла, потому что хотела поставить точку. Совсем. Даже если бы после этого осталась одна. Я устала от этого всего. Устала бороться, ждать, оправдываться.

Она говорила не глядя на Макара, но он слышал каждую интонацию, каждую паузу, как крик в тишине.

— Но Артём не хотел прощаться. Он хотел получить от меня реакцию. Хотел, чтобы я кричала, плакала, что угодно. Хоть что-то. А я... просто молчала. Сказала, что всё. Больше ничего не будет. — Она сглотнула. — И он... разозлился. Схватил за руку, тряхнул, и я оступилась. Там скользко, рядом берег — я упала прямо в воду.

Макар напрягся. Его рука, лежавшая на кровати, сжалась в кулак.

— От холода мышцы сразу скрутило. Я не могла выбраться. Не могла даже закричать. Только смотрела вверх... а потом — прыгнул Череп. Он меня вытащил.

Полина замолчала, а Макар резко сел, словно внутри него взорвался гнев. Его тело налилось камнем, дыхание стало частым, тяжелым. Он отодвинулся от неё, медленно, но решительно, и начал натягивать носки, потом ботинки, рывками.

— Макар! — испуганно прошептала она, поднимаясь. — Подожди! Не надо... Не надо никаких разборок!

Он не обернулся, только бросил через плечо, спокойно, как приговор:

— Не будет разборок. Будет избиение.

И вышел.

Полина вскрикнула, босиком бросилась в коридор. Его шаги уже гулко отдавались в лестничном пролёте. Она кинулась за ним, на ходу натягивая кофту.

— Макар! Стой! Не делай глупостей! — крикнула она срывающимся голосом и догнала его как раз у поворота.

Она схватила его за плечо, и он резко обернулся. Их движения не совпали — она запнулась, он инстинктивно потянулся удержать её, и…

…С глухим грохотом они покатились по лестнице. Всё смешалось: резкий удар, короткий вскрик, сдавленное «осторожно», скрежет ступеней о спины и локти, и наконец — тяжёлый хлопок на площадке.

И вдруг — звон. Резкий, леденящий. Одно из окон лестничного пролёта, видимо, задетое ими или сломленное вихрем падения, лопнуло. Стекло осыпалось на кафель с хрустящим треском, и пара крупных осколков с глухим звоном отлетела недалеко от их голов.

На несколько секунд наступила тишина, такая плотная, что было слышно, как глухо стучат их сердца.

— Полина?! — хрипло выдохнул Макар, поднимаясь на локтях. У него были ссадины на руках, но он даже не смотрел на себя — только на неё.

Она лежала, прижимая руки к колену, глаза закрыты.

— Поля! — Он подполз, почти на коленях, трясущимися руками тронул её за плечо. — Ты где ударилась? Кнопочка, скажи что-нибудь!

Девушка приоткрыла глаза, лицо её побелело. Губы дрогнули.

— Колено… — прошептала она. — По-моему, я им хорошо приложилась…

Макар замер. Его взгляд скользнул вниз — тонкая ткань спортивных брюк на колене была расползшейся, в ткани застряли мелкие крошки стекла, а само колено уже наливалось синевой. Он посмотрел вокруг — на полу сверкали осколки, и холодный весенний воздух тянул сквозняком от разбитого окна.

— Не шевелись, слышишь? — Он сорвал с себя толстовку и осторожно, насколько мог, накрыл ею девушку, заслоняя от ветра. — Сейчас, подожди. Сейчас разберёмся. Только не двигайся.

— Избиение, говоришь? — хрипло пробормотала она, приподнимая уголок губ. — Началось с самих себя…

— Тсс… — Макар коснулся её щеки. Его пальцы были холодные, но в них сквозила такая тревога, что Полина всё поняла и без слов.

— Прости… — прошептала она.

Он только покачал головой.

— Только не закрывай глаза, ладно? Сейчас всё будет.

И в его голосе звучала такая уверенность, такая ярость, направленная не на неё, не на Артёма, а на мир, что позволил этому случиться, что Полина снова закрыла глаза — но не от боли, а потому что знала: теперь он рядом, но…

Глава 61

Больничный коридор был белым и неестественно тихим. Время будто застыло в вязком воздухе, насыщенном запахом антисептиков и чем-то металлическим — кровью, быть может, или страхом. Макар сидел на жёстком пластиковом стуле, с расцарапанной рукой, перевязанной наспех фельдшером. Больно почти не было, но жгло — не столько рана, сколько злость на самого себя.

Полина была за дверью кабинета. Он слышал её приглушённое: «Ай…», и сердце болезненно дёргалось каждый раз. Словно иголкой — глубоко, невыносимо. Он знал, что ей накладывают швы. Несколько, всего лишь. Пустяки. А ему казалось, что разрывают плоть, только не её колено — а его грудную клетку изнутри.

Сколько раз они бывали в травматологии? Он не мог вспомнить точно. Детство их, общее и спутанное, всегда сопровождалось ушибами, царапинами, перевязками и тревожным голосом дежурного врача. Тогда всё казалось легким — разбил коленку, рассмеялись, замотали, побежали дальше. Полина вечно что-то себе ломала или ушибала. Он смеялся, дразнил, называл её неуклюжей — «Балерина без сцены». А она? Она только плотно сжимала губы и упрямо держалась. Сейчас он знал — тогда она не просто падала. Она сражалась. С ним, со страхом, с собой. Он был груб, иногда жесток, а она… выпрямлялась после каждого удара, словно камыш, согнутый бурей, но не сломанный.

А сегодня всё было по-другому. Сегодня это была не игра, не случайный синяк. Сегодня