Тамбовский волк - Виктория Рогозина

Но в этом уголке, полном запахов кофе, бумаги и живого гомона, эти старые раны затягивались быстрее. Они с Региной смеялись, спорили, вместе помогали Елизавете Павловне, разбирали студенческие заявки и жили — настоящей, полной, насыщенной жизнью.

Порой Полина ловила себя на мысли: вот оно, счастье. Оно не громкое, не сказочное, а простое и живое — между кружкой чая, вечерними разговорами и строчками в списке.

Глава 64

Обстановка в комнате была тихой, будто застыла во времени. Снаружи доносился гул осеннего города, но сюда, в уголок общежития, он не проникал. Окно было распахнуто, и занавеска лениво шевелилась от тёплого сквозняка. Зима будто забыла, что должна скоро вступить в свои права, и погода была будто весенней. Пахло пылью, книжными страницами и тонким ароматом дешёвого стирального порошка — запах обычной студенческой жизни.

Макар сидел на нижнем ярусе кровати, ссутулившись, локти на коленях, в руках — смятая в комок футболка. Он машинально перебирал ткань пальцами, будто это могло унять спутанные мысли, но в голове по-прежнему царил хаос. Рядом стояла полуоткрытая спортивная сумка: из бокового кармана торчала зубная щётка, аккуратно сложенный полотенце, пару рубашек. Как будто он собирался в спортивный лагерь, а не убегал от собственной любви.

— Я ей мешаю, — глухо выдохнул он, и голос прозвучал почти неузнаваемо. — Я Полине мешаю. Понимаешь?

Череп, раскинувшийся на верхнем ярусе с учебником по праву и государству, приподнялся, уткнулся взглядом в брата. Он моргнул, не сразу поняв, о чём речь.

— Мешаешь? — переспросил он, потирая затылок. — Ты о чём вообще?

— О ней. — Макар покачал головой, взглянул в окно, где между гаражами играли солнечные зайчики. — Она должна учиться. Расти. У неё мозги светлые, характер — ну, сама хрупкость, но с железной начинкой. А рядом — я. Проблемы, травмы, сцены. Вечно что-то не так. Это уже даже не драма, это просто постоянное напряжение. Ей не нужен такой груз.

Он встал, подошёл к тумбочке, открыл ящик и достал маленький конверт, запечатанный и подписанный коряво: «Кнопке». Положил его на край стола.

— Я, кажется, впервые делаю правильный выбор, — произнёс он, медленно застёгивая молнию на сумке. — Уеду. В Тамбов, может, или в Казань — посмотрим, куда возьмут. Переведусь, начну всё заново. Не будет ни лестниц, ни рваных коленей, ни слёз по ночам.

— Ты спятил, — тихо сказал Череп, теперь уже спускаясь вниз. — Это не выход. Ты даже не поговорил с ней.

— А надо ли? — с кривой усмешкой спросил Макар. — Она сама говорила, что хочет сосредоточиться на учёбе. Я слышал между строк. Я — не в её планах.

Наступила тишина. Только занавеска тихо зашуршала, будто соглашаясь.

— Во сколько поезд? — спросил Череп глухо.

— В семнадцать ноль семь. До Тамбова сутки с лишним. Подремлю в дороге, подумаю, куда дальше. Не переживай, я справлюсь.

Он поправил ремень сумки на плече и протянул руку.

— Ты мне как брат. Спасибо за всё.

— Не будь балбесом, — пробормотал Череп, но руку пожал — крепко, по-мужски, со всей внутренней болью. — Иди уж, пока я не передумал тебя в шкаф запереть.

Макар усмехнулся, выдохнул глубоко и шагнул к двери. На прощание оглядел комнату — такую привычную, родную, полную воспоминаний — и тихо сказал:

— Прогуляюсь пешком. Хочется воздуха. Напоследок.

Дверь за ним закрылась. Словно захлопнулась крышка. Череп остался стоять посреди комнаты, всё ещё ощущая в пальцах тепло рукопожатия. Он провёл рукой по лицу, как будто хотел стереть тревогу, но та только крепче прирастала к коже.

— Чёрт... — выдохнул он, и сдёрнул с тумбочки телефон. Набрал номер Полины. Гудки. Один, второй, третий.

— Ну давай, возьми же... — пробормотал он, слушая неумолимое биение ожидания.

Но смартфон Полины молчал. Девушка, как назло, была на лекции. И не знала, что в это время человек, которого она боялась потерять, уходил навсегда.

Череп нервно вышагивал по комнате, вжимая телефон в ухо так, словно можно было через него передать срочность происходящего. Он звонил снова и снова. Экран гас, потом вспыхивал, показывая глухую отметку: «Нет ответа». Он чертыхался, махал рукой, снова набирал номер. В какой-то момент швырнул телефон на подушку, но через минуту уже поднимал его обратно — надежда, как назло, умирала последней.

— Да возьми же ты трубку, Поля, — стиснул он зубы. — Ну пожалуйста…

Тем временем Макар шагал вдоль шумного Московского шоссе. Машины сновали мимо, обдавая его клубами горячего воздуха и запахом бензина, но он не замечал ни грохота транспорта, ни вибрации асфальта под ногами. Всё внутри него было притихшим и странно ясным.

Позади, теряясь за спиной, вырастали серые корпуса СГЛУ, родной, знакомый до последнего кирпича институт. Ещё недавно они с Полиной бегали туда на пары, держась за руки, смеялись на переменах, пили кофе в буфете, обсуждали планы и жизнь. А теперь — шаг за шагом — он уходил от всего этого. От них. От неё.

Он не торопился. Нёс свою сумку через плечо, держа спину прямо, как подобает мужчине, принявшему трудное, но нужное решение. Это давалось ему нелегко — но он не жалел. Он делал это ради неё.

— Ты заслуживаешь большего, Поля, — прошептал он, словно она могла услышать. — Бесконечно большего, чем я.

Перед глазами всплывали картинки — будто кто-то тайком проецировал фильм на внутреннюю сторону век. Вот она, ещё маленькая, с веснушками и огромными глазами, кричит ему «Догоняй!» на школьной площадке. Вот — сидит в школьной библиотеке, перебирает страницы с мятой закладкой, и у неё серьёзный, чуть нахмуренный лоб. А вот — умытая слеза на щеке, когда он впервые поцеловал её в больничном коридоре. Эти моменты врезались в память, как выжженные татуировки.

Он хотел сохранить её в себе такой, какой знал и любил: упрямой, доброй, бесконечно честной. Он не хотел разрушить её жизнь своим неустроенным «я», постоянными бедами, тревогами, выбитыми окнами и злой, но робкой комендой. Он хотел, чтобы она шла вперёд — легко, свободно, без лишнего груза.

— Ты вырастешь, Поля, — сказал он уже в полголоса. — Станешь настоящим светом. А я... Я просто буду помнить.

Он не обернулся ни разу. Ни на университет, ни на старые