Неразрывная цепь - Гюнтер Ф. Вендт

В 1960-х годах телесериал «Звёздный путь» пользовался огромной популярностью.

Он шёл несколько сезонов и собрал преданнейшую аудиторию. Даже в 1975 году, когда сериал можно было видеть только в повторных показах, поклонники хранили его память почти с культовым пылом. Развернулась масштабная кампания по сбору писем — с одной целью: добиться, чтобы OV-101 переименовали в «Энтерпрайз», мифический звездолёт из сериала. Адресатом кампании стал не кто-нибудь, а Белый дом. Казалось, это почти смешно и наверняка будет проигнорировано. Но нет. Штаб-квартира НАСА получила соответствующее указание, и шаттл был послушно переименован в соответствии с пожеланием публики.

К весне 1976 года я отчитывался уже перед директором Rockwell в Палмдейле, И.Л. Смитом. Он много слышал обо мне от Тома О'Мэлли, но не торопился с выводами и предпочитал составить собственное мнение. Мы с мистером Смитом прекрасно сошлись, и он назначил меня отвечать за безопасность лётного экипажа — функцию, которой я был глубоко занят многие годы на мысе. Появились опасения, что строительство отстаёт от графика. Моя задача состояла в том, чтобы в гонке за сроками не пострадала безопасность.

В отличие от рабочих версий шаттла, «Энтерпрайз» имел катапультные кресла для двух членов экипажа — специально доработанные кресла с высотного разведчика SR-71. Системы нам были хорошо знакомы, но обращаться с ними следовало с большой осторожностью. Три члена экипажа самолёта-носителя, SCA, тоже нуждались в средствах аварийного покидания в воздухе. Для них позади кабины экипажа был сооружён круглый люк-лаз. В случае серьёзной аварии экипаж мог добраться до него и выскользнуть через нижнюю часть самолёта с парашютом. При отделении орбитального аппарата зазор между ним и рулём направления SCA составлял около десяти футов (3 метров). Невзирая на все заверения, что этого достаточно, катапультные кресла и аварийный лаз всё же давали нам некоторое душевное спокойствие.

Многие заводские рабочие слабо разбирались в особенностях гибридных летательных аппаратов. Они укладывали предметы в нишах и щелях орбитального аппарата, которые могли создать проблемы в полёте. Будучи одним из немногих людей с непосредственным опытом в лётно-космических операциях, я был вынужден постоянно держать производственный процесс под контролем.

В Палмдейле начала проявляться болезнь, типичная для долгих затяжных проектов, — упадок морального духа. Я хорошо знал её по многим годам во Флориде. Я встретился с И.Л. Смитом, чтобы предложить решение. Визиты астронавтов всегда действовали как безотказный моральный стимулятор, и я предложил проводить день открытых дверей в последнюю пятницу каждого месяца. Работники смогут приводить свои семьи и показывать им, чем занимаются. Я был уверен, что Дик Слейтон согласится присылать на эти встречи астронавтов — и действительно, он с удовольствием это делал.

Дни открытых дверей имели большой успех, и настроение быстро улучшилось. Каждый месяц приезжал новый астронавт, и сотрудники с нетерпением ждали этих событий. Гости-астронавты были очень приветливы — подолгу общались с людьми, рассказывали о своём опыте в НАСА. Замечательные мотиваторы. Правил было минимум. Единственное, что приходилось ограничивать, — просьбы об автографах. Как только астронавт начинал их давать, его тут же обступали люди с бумажками, всё останавливалось, и начинался лёгкий хаос. Чтобы сохранить порядок, мы записывали желающих в список. Потом, вернувшись в Хьюстон, астронавт подписывал пачку фотографий и отправлял мне для раздачи.

Накануне одного из дней открытых дверей ко мне обратилась женщина — инспектор по контролю качества. У неё был восьмилетний сын, влюблённый в космос и авиацию. Если оно летало — ему было интересно. Просьба была совсем простой: нельзя ли мальчику посмотреть на учебно-тренировочный реактивный T-38 «Талон», на котором летают астронавты? Я с радостью ответил, что думаю, это можно устроить. Только вот одна маленькая загвоздка: она сказала, что её сын — слепой. Задача обретала совершенно новое измерение, но я был твёрдо намерен сдержать обещание.

Моя старшая дочь Норма имела некоторый опыт работы с детьми с ограниченными возможностями, и я позвонил ей за советом. Её ответ был прост. Слепые «видят» прежде всего руками. Осязание заменяет зрение, создавая трёхмерные образы в голове.

— Проведи его вокруг самолёта и дай потрогать всё, — сказала она. — Но никогда не спрашивай, чувствует ли он что-то. Спрашивай, видит ли. Понятно. Джо Энгл был записан на этот день открытых дверей, я согласовал с ним план, и мы были готовы. В пятницу вечером женщина привела сына в ангар, и я повёл их на лётную полосу. В разговоре с мальчиком я был удивлён: сколько он уже знал о реактивных самолётах! Этот тощий мальчуган разбирался во всяких подробностях аэродинамики и работы реактивных двигателей. Когда мы подошли к T-38, я поднял его, чтобы он мог потрогать острый нос. — Это передняя часть самолёта. Острый кончик прокалывает воздух, когда самолёт летит. Видишь?

— О да, — сказал он с восторгом в голосе. — Вижу!

— Хорошо, идём дальше, — продолжил я.

Мы обходили самолёт, мальчик скользил руками по гладкой обшивке фюзеляжа. Когда мы добрались до воздухозаборников по бокам, я объяснил: здесь воздух входит в двигатели. Он всё понял. Прослеживая контуры самолёта, он мог представить, как воздух обтекает нос, втягивается в воздухозаборники и проходит над корневыми частями крыльев. Было очень трогательно наблюдать, как облик самолёта складывался у него в голове. Мы обошли крыло и добрались до рулей на задней кромке. Он потрогал элерон и понял, как тот отклоняется, чтобы самолёт мог кренится. У хвоста мы рассмотрели стабилизатор, руль направления и выхлопные сопла двигателей. Завершив обход, я передал мальчика Джо Энглу. Джо усадил его в кабину, объяснил, как работает ручка управления, и дал потрогать все тумблеры и приборы. Нас обоих поражало, как много этот ребёнок уже знал.

Когда в кабине был проведён немалый час, Джо передал юного гостя обратно, и я вернул его матери. Та взяла сына за руку, а другой рукой прикрыла рот — и разрыдалась. Момент был настолько замечательным, что я и сам был близок к слезам. С тех пор меня не раз спрашивали о самых памятных экскурсиях за мою карьеру. Этот тур я всегда называю любимым. Мы сделали такую малость, а для мальчика и его матери это значило так много. Он навсегда останется моим самым дорогим воспоминанием.

Раз уж речь зашла о Джо Энгле — вспоминается ещё одна история. Джо готовился вылететь из Палмдейла в Хьюстон, где жил. Он был заядлым охотником и недавно добыл горного барана. Голова с огромными рогами была выделана и готова к развеске