Грибник или партизан поневоле - Александр Анатольевич Айзенберг

Одновременно с этим в районе Пушкина другая группа ликвидировала расчет сверхтяжелой железнодорожной пушки. Огромный транспортер остался цел, но его уникальные механизмы наведения были уничтожены точечными подрывами мелких кумулятивных зарядов, а весь технический персонал был полностью уничтожен.К четырем часам утра тридцать осадных батарей Вермахта перестали существовать как боевые единицы. Ленинград еще спал в своей ледяной блокаде, не зная, что над его головой впервые за много месяцев закрылся смертоносный немецкий зонтик.Утром в штабе немецкого артиллерийского командования под Ленинградом воцарился ужас, который невозможно было описать. Половина осадного парка армии просто замолчала.А когда высланные связисты добрались до позиций, они обнаружили лишь мертвые, вырезанные гарнизоны и изуродованные, навек ослепшие орудия.

Экзамен на право называться «призраками» был сдан. Ленинград получил свой первый, самый важный глоток свободы, купленный чистой профессиональной работой учеников Гридня.

В штабе 18-й немецкой армии в Гатчине царило безумие. Генерал-полковник Георг фон Кюхлер бледнел у карты, на которой офицеры связи один за другим зачеркивали позиционные районы тяжелой артиллерии. Из тридцати осадных батарей, бывших гордостью Вермахта, на связь не выходила ни одна.

— Это не налет авиации, господин генерал, — хрипел начальник контрразведки. — Это диверсия. Они вырезали расчёты прямо в блиндажах. Орудия не взорваны, но замки залиты термитом и намертво сварены со стволами. Мы лишились всего своего осадного парка за несколько часов!

Кюхлер сорвался на крик: — Кто это сделал⁈ Где были патрули⁈ Немедленно поднять в воздух Люфтваффе! Усилить охрану всех аэродромов — Сиверская, Гатчина, Тосно! Выставить тройные кордоны пехоты, развернуть секреты в лесных массивах. Если эти лесные призраки сунутся к самолетам — перепахать их пулеметами!

Немцы отреагировали мгновенно. На ключевые объекты Люфтваффе для усиления охраны после происшедшего экстренно перебросили батальоны снабжения и пехотные роты. Периметры взлетных аэродромов ощетинились пулеметными гнездами, а в подлесок ушли блуждающие патрули. Вермахт ждал немедленного налета на волне первого успеха русских. Но лес ответил им гробовым молчанием. «Лешие» словно растворились. Двое суток десять отрядов, выполнивших задачу по артиллерии, скрытно отходили в заранее оборудованные лесные тайники. Бойцы отсыпались, грелись сухим пайком и чистили оружие. Методика Гридня запрещала действовать на кураже или усталости.

Штаб операции понимал: бить по аэродромам по очереди нельзя. Стоит вспыхнуть одной базе, как немцы тут же поднимут в воздух оставшиеся машины и перебазируют их в глубокий тыл — под Псков или в Прибалтику, а оставшиеся взлетные полосы перекроют бронетехникой. Нужен был единый, сокрушительный удар. Сил на это вполне хватало. Полторы тысячи бойцов разбились на три мощных ударных кулака. По три отряда (450 штыков) ушли к Сиверской и Гатчине, а оставшиеся четыре отряда скрытно блокировали Тосно и вспомогательные площадки снабжения.

Весь световой день разведдозоры, зарывшись в сугробы на опушках, вели методичное наблюдение через оптику снайперских СВТ и биноклей. В блокноты командиров ложилась каждая деталь: точки смены караула, интервалы движения патрулей и расположение замаскированных в снегу «секретов». Немцы, не дождавшись атаки в первые сорок восемь часов, немного успокоились, решив, что диверсанты исчерпали свои силы. Это и была их главная ошибка.

— Работаем сегодня одновременно. Время Ч — ровно в два часа ночи, — прозвучал финальный приказ по рации.

В назначенную минуту на всех трех аэродромах белые тени бесшумно пересекли линию немецкого охранения. Выставленные в лесу «секреты» и часовые на внешнем периметре легли самыми первыми. В этот раз диверсанты действовали с абсолютной, звенящей тишиной. Никаких «Маузеров» на этом этапе — их сверхзвуковые пули выдали бы штурм хлесткими хлопками. В ход пошли боевые ножи и револьверы Нагана, оснащенные глушителями «Брамит». Тяжелые, дозвуковые пули спецпатронов тихо вылетали из стволов, газы полностью отсекались резиновыми прокладками аппарата, и звук выстрела тонул в шуме зимней метели. Немецкие караульные падали в сугробы без единого крика, так и не успев запустить в небо сигнальные ракеты. Как только внешнее кольцо было ликвидировано, группы пошли на разделение.

Часть подрывников, вооруженная магнитными минами и термитными карандашами, скользнула к капонирам. Они методично выводили из строя двигатели пикирующих бомбардировщиков «Юнкерс-87» и истребителей «Мессершмитт». Раскаленный термит за секунды пережигал авиационную сталь, превращая машины в бесполезный металлолом без лишнего шума — слышны были лишь глухие хлопки лопающихся от жара бензобаков.

Основная же масса бойцов намертво блокировала деревянные казармы летного и технического состава. Заранее заготовленные массивные бревна и стальные штыри заклинили выходы снаружи. В окна бараков градом полетели бутылки с вязкой горючей смесью КС. Здания вспыхнули как сухая лучина. И вот только тогда, когда внутри начался огненный ад, в ход пошли штурмовые автоматические «Маузеры». Оснащенные массивными глушителями-пламегасителями, они не слепили стрелков в темноте ночи и гасили грохот до уровня глухих хлопков. Когда заспанные пехотинцы и пилоты Люфтваффе, задыхаясь от ядовитого дыма, выбивали оконные рамы и пытались выброситься на снег, их встречал сплошной, шквальный огонь «Маузеров» и ППШ. Диверсанты хладнокровно удерживали оцепление, расстреливая любого, кто пытался спастись из горящих строений. Технический и летный потенциал немецкой авиации под Ленинградом, в полном составе просто сгорал в пламени, не имея ни единого шанса на спасение.

К четырем часам утра вся авиационная инфраструктура 18-й армии Вермахта превратилась в дымящиеся руины. Сиверская, Гатчина и Тосно полыхнули одновременно. Люфтваффе потеряло более восьмидесяти боевых самолетов, но главное — были полностью уничтожены опытные пилоты, штурманы и дефицитные авиамеханики, заменить которых зимой сорок первого года Берлину было просто некем. У генерала Кюхлера в штабе больше не осталось козырей. Его армия под Ленинградом ослепла, оглохла и лишилась зубов. Осада великого города была сорвана изнутри чистой, расчетливой работой, проведенной строго по учебнику тактики Гридня.

Штаб группы армий «Центр». Смоленск, январь 1942 года.

За огромным дубовым столом стоял генерал-фельдмаршал Гюнтер фон Клюге. В кабинете царила такая тишина, что было слышно, как за окном гудит январская вьюга. На стене висела оперативная карта, но вся прифронтовая полоса глубже чем на сто километров была изрезана красными крестами и штриховкой — так обозначались «неконтролируемые зоны».

Начальник разведки штаба, бледный, с глубокими синяками под глазами, положил перед фельдмаршалом пухлую папку с красной полосой:

— Донесения за первые дни января, господин генерал-фельдмаршал. Ситуация не просто ухудшается. Она изменилась качественно.

Клюге молча перелистывал страницы, и его лицо приобретало землистый оттенок:

«…станция Угра, склад ГСМ уничтожен точечными подрывами. Охрана вырезана без единого выстрела…»

«…район Вязьмы, ремонтный батальон 11-й танковой дивизии. Тридцать две