Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

— В субботу тут будет человек, который читает эфир как рентген, — сказал я. — Если у нас в стене дырка, он не почувствует источник, он его увидит.

Саня остановился.

— Так, а что делаем?

— Открываем, — сказал я. — Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? У нас же геккон, и Антонина Петровна через полчаса.

— Геккон за этой стеной, — сказал я. — Я в этом почти уверен, и, значит, заглядывая к Вэллору, мы решаем обе задачи разом. Ксюша!

Ксюша выглянула из холла.

— Повесь на дверь табличку, — сказал я. — «Технический перерыв, пятнадцать минут». И запиши время, когда повесила.

— А если кто придёт?

— Пусть подождут в холле, Нюша их развлечёт, — сказал я. — Только на приёмный лист смотри, у нас до одиннадцати никого нет.

Стену Саня открыл.

Изнутри пошёл тёплый влажный воздух, и вместе с ним запах, который стоит везде, где долго спит крупный зверь.

— Ого, — сказал Саня.

— Тихо, — сказал я. — Он спит.

За фальшстеной было полутемно.

Свет шёл от самого купола, мягкий, ровный, чуть желтее дневного, и в этом свете кладовка была похожа на что-то среднее между теплицей и лежбищем.

Вэллор занимал угол почти целиком.

За последний месяц он снова вырос. Сейчас он был размером с крупную собаку, сложенный кольцом, с уложенным поверх лап хвостом, и чешуйчатые пластины на его боку поднимались и опускались медленно и глубоко.

Я вошёл внутрь и встал у самого входа

Саня остался снаружи, потому что двоим там уже было тесно.

Геккона я увидел сразу.

Он лежал на боку дракона, в ложбинке между двумя пластинами, вытянувшись во всю длину, и был он там настолько на своём месте, что первые секунды я просто стоял и смотрел.

Пепельная шкурка на тёмной чешуе почти сливалась. Хвост он свесил вниз, в промежуток между пластинами. Лапы разложил по сторонам, как раскладывают руки в горячей ванне.

Вэллор открыл один глаз.

«Могли бы и постучаться», — сказал он.

Голос его я слышу внутри головы, и за эти месяцы привык, но до конца так и не свыкся.

— Доброе утро, — сказал я вслух.

«Я слышал, как вы там скребётесь, — сказал Вэллор. — Сначала у котельной, после в коридоре. Александр ходил за отвёрткой, у него шаги тяжёлые».

— Извини, — сказал я. — Дело срочное.

«Какое?»

Я показал пальцем.

Дракон повернул голову к собственному боку, и на морде у него встало такое искреннее удивление, какое на драконьей морде вообще возможно.

«Это что?» — спросил Вэллор.

— Это геккон, — сказал я. — Пепельный. Живёт у нас.

«Он там давно?»

— Со вчерашней ночи, я думаю.

Вэллор помолчал.

«Я думал, у меня новая пластина растёт, — сказал он наконец. — С этой стороны чесалось со вчерашнего вечера. Я решил, что просто время подошло».

— Он у тебя чесался?

«Он у меня шевелился, — сказал Вэллор с достоинством. — Я не придал значения. У меня много где шевелится, я расту».

Саня за стеной фыркнул и тут же затих.

Дракон повернул голову к проёму.

«Александр, я тебя слышу», — сказал он.

— Извините, — сказал Саня.

«Ничего. Я тоже смеялся бы».

Я подошёл ближе и присел на корточки в полуметре от бока.

Снимать геккона голыми руками нельзя, и по двум причинам сразу. Первая: у меня руки холоднее, чем-то, на чём он лежит, и разница в градусах для него это сигнал тревоги. Вторая, и главная: у пепельных гекконов хвост при испуге отходит мгновенно, а отрастает потом три месяца, и отрастает короче.

— Саня, — сказал я. — Полотенце из стерилизационной, маленькое. Прогрей его под краном и отожми досуха.

— Насколько горячей?

— Чтобы руке было приятно, но не жгло.

Он принёс полотенце через две минуты.

Я развернул его на ладони, дал ткани секунду, чтобы отдать лишнее тепло воздуху, и стал подводить руку сбоку, снизу вверх, вдоль пластины.

Двигался я медленно. Настолько, что через полминуты у меня заныло предплечье, но в такой работе всё решает равномерность: зверь отзывается не столько на приближение, сколько на его рывок.

Геккон приоткрыл один глаз.

Я остановился и подождал, пока он его закроет.

Потом подвёл полотенце вплотную, коснулся им кончика хвоста и всей нижней части тела, и когда он почувствовал под собой тёплое, он сделал то, что делают все ящерицы: переступил на новую поверхность сам, не отрывая от старой всех лап сразу.

Через восемь секунд он был у меня в ладони.

Я подвернул край полотенца, накрыв его сверху, и выпрямился.

«Ловко», — сказал Вэллор.

— Опыт, — сказал я.

«Оставьте его здесь».

Я посмотрел на дракона.

Сказал он это ровно, без всякого нажима, и именно поэтому я сначала промолчал.

«Он тёплый, — сказал Вэллор. — Не в смысле температуры, температура у меня своя. Он тёплый в другом смысле…»

— Я понимаю, — сказал я.

«Понимаешь?»

— Понимаю, — сказал я. — Ты сидишь тут один, за стеной, и слышишь всё, что происходит снаружи, но не участвуешь ни в чём. Я знаю, чего это стоит, и я не притворяюсь, что не знаю.

Дракон молчал.

— И всё-таки его ждут, — сказал я. — Через полчаса сюда приедет женщина семидесяти лет, которая его ждёт. Она уже Семёнычем его назвала, в честь покойного соседа, который любил сладости и тепло, как и он.

«И что у неё есть, чего нет у меня?»

Вот на это отвечать надо было честно, потому что дракон отличает жалость от аргумента лучше, чем большинство людей.

— У неё есть окно, — сказал я. — Батарея, на которую можно лечь. Лампа, под которой греются днём. Миска, которую наполняют по часам. И человек, который будет разговаривать с ним вслух каждый день, даже зная, что он не ответит.

«А здесь?»

— А здесь купол, — сказал я. — Здесь тридцать восемь градусов и ты. Тебе он нужен, ему ты нравишься, и я это вижу. Но кормить его ты не сможешь, и на одном тепле он проживёт месяца три.

Вэллор снова помолчал.

«Хорошо, — сказал он. — Забирайте».

— Спасибо.

«Передайте ему, — сказал дракон, — что место на моём боку за ним сохраняется».

— Передам, — сказал я и не стал уточнять, что геккон человеческой речи не понимает, потому что это было бы мелко.

Дальше я занялся тем, ради чего, собственно, и открывали стену.

Щель я нашёл за полторы минуты.

Она была там, где купол примыкает к старой кирпичной кладке, в дальнем углу, у самого пола. Кварцевое основание стоит на подставке, а та упирается в кладку, и в этом месте старый кирпич выкрошился, оставив продольную полость сантиметров сорок длиной.

Ширина у неё была в палец.

Я посветил в