Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

— Саня, — позвал я. — Иди сюда и посмотри.

Он вошёл и посмотрел.

— Ух, — сказал Саня. — Это же сквозняк.

— Это сквозняк, звук и фон, — сказал я. — Через эту дырку у нас с тобой ушла половина смысла всей стены. Дому сто лет, кладка старая, а мы поставили рядом источник, который держит тридцать восемь градусов и влажность. Кирпич такого не любит, он от этого разрушается быстрее.

Саня потрогал полость пальцем.

— Заделать надо, — сказал он.

— Заделать намертво, до пятницы, — сказал я. — Раствор бери ремонтный, быстротвердеющий, у Алишера был мешок. Заполняй в два приёма, с проливкой, и не халтурь в дальнем конце, туда неудобно лезть, и именно поэтому туда никто не лезет.

— А это закроет фон?

— Не закроет, — сказал я честно. — Фон идёт сквозь кирпич, ему щель не нужна. Мы уберём сквозняк, уберём звук и уберём вот этот прямой канал, по которому проходит зверь размером с ладонь. Гадицкий всё равно услышит.

— Тогда зачем?

— Затем, что это дырка в стене, за которой лежит дракон, — сказал я. — Она мне не нравится сама по себе, безо всякого Гадицкого.

* * *

Антонина Петровна приехала ровно в одиннадцать.

Приехала она на такси и вышла из машины с тремя вещами: сумкой с рынка, из которой торчал пучок укропа, пластиковой переноской и свёрнутым пледом под мышкой.

— Здравствуйте, Михаил, — сказала она. — Я плед взяла, чтобы ему в машине не дуло.

— Здравствуйте, — сказал я. — Проходите, он в смотровой.

Была она маленькая, в бежевом пальто, с той аккуратной причёской, которую пожилые женщины делают раз в неделю и потом берегут. Переноску она несла обеими руками, хотя внутри было пусто.

В смотровой я включил лампу и подвинул к столу стул.

— Садитесь, — сказал я. — И положите руки на стол, ладонями вверх.

— Зачем?

— Он будет садиться на ладонь, — сказал я. — Ему нужно, чтобы ладонь была тёплая и не двигалась.

Антонина Петровна села и положила руки.

Руки у неё были сухие, с проступившими венами и с коротко стриженными ногтями, и лежали они на столе спокойно, потому что человек, который тридцать лет что-то делает по хозяйству, руками владеет лучше, чем думает.

Геккона я принёс в том же полотенце.

— Готовы?

— Ой, — сказала она. — А он меня не испугается?

— Он уже сидит у вас в ладони и греется, — сказал я.

Она посмотрела вниз.

Пепельный геккон стоял у неё на ладони, всеми четырьмя лапами, развернувшись мордой к запястью, и хвост его лежал вдоль её пальцев.

Перебрался он туда, пока я говорил.

— Ой, — повторила Антонина Петровна совсем тихо. — Он тёплый.

— Это вы тёплая, — сказал я. — У вас руки сухие и тёплые, поэтому он пошёл сразу. С холодными руками я бы вас к нему не подпустил, он бы дёрнулся.

Она сидела не шевелясь и смотрела на свою ладонь.

Времени я ей дал столько, сколько потребовалось, а это около полутора минут, и когда она подняла голову, глаза у неё были мокрые.

— Он маленький какой, — сказала она.

— Он взрослый, — сказал я. — Просто вид такой.

Потом она вытерла глаза свободной рукой и достала из сумки два листа.

Листы были исписаны с обеих сторон.

— Я вопросы записала, — сказала она виновато. — Вы не сердитесь, я много написала. Я вчера полночи сидела.

— Читайте, — сказал я и сел напротив. — Мы никуда не торопимся.

Разбирали мы её список сорок минут.

Чем кормить и как часто. Где брать сверчков, сколько они стоят и почему нельзя фарш. Какая нужна лампа, обычная или специальная, и сколько часов в день ей гореть. Как быть, если зверь два дня не ест, и как быть, если он линяет. Ставить ли террариум на подоконник, когда окно выходит на юг. С какого возраста его можно давать в руки внукам.

Отвечал я подробно, потому что человек, который написал два листа вопросов, эти ответы запомнит.

Ксюша принесла памятку.

Памятку она написала на двух страницах, крупным шрифтом, с разбивкой по дням недели и с телефоном клиники в шапке, и Антонина Петровна прочитала её при нас целиком, шевеля губами, и в двух местах попросила пояснить.

— Теперь главное, — сказал я, когда список кончился.

Она отложила листы.

— Слушаю.

— Этот зверь нелегальный, — сказал я. — У него нет паспорта, нет чипа и нет владельца по документам. Вид у нас не зарегистрирован, происхождение неизвестно, и оформить его сейчас невозможно.

— И что это значит? — осторожно спросила Антонина Петровна.

Вот этот ответ уже мог изменить всё.

Глава 21

— Это значит три вещи, — ответил я старушке. — Первое, в государственную клинику вы его не несёте ни при каких обстоятельствах. Даже если будет казаться, что дело срочное.

— А если и правда срочное? — спросил она.

— Второе. Если что-то случилось, вы мне звоните в любое время суток.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— А третье? — спросила она.

— Третье, никому не рассказывайте, что он живёт у вас, — сказал я. — Соседям, участковому, знакомым. Если спросят, у вас ящерица из зоомагазина, обычная, порода неизвестна.

— А внукам?

— Внукам можно. Только объясните им, что про него нельзя говорить в школе.

Антонина Петровна кивнула, по ее лицу было видно, что она все поняла.

— Я так и думала, — произнесла она. — Что он какой-то не такой.

Дальше мы дошли до денег, и вот тут начался спор.

— Сколько я вам должна? — спросила она, доставая кошелёк.

— Нисколько.

— Михаил, — начала настаивать она.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Мы его лечили по моей инициативе, я его сам доставал. Он жил у нас и ел наших сверчков, за которые я вам счёта не выставляю. Мы его сегодня искали час, потому что он ушёл из-за того, что у нас перекрыли стояк. Мне не за что брать с вас деньги.

— Так это же работа, — продолжала она.

— Это моя работа с моим зверем.

— Я так не могу, — помотала головой Антонина Петровна. — Вы мне сделали, я вам должна, а иначе я к вам больше не приду, потому что мне будет неудобно.

Спорить я не стал, потому что оно било прямо в то, ради чего я вообще всё это затевал, то есть чтобы она звонила.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда бартер.

— Какой? — спросила она.

— В этом месяце вы возьмёте с меня за квартиру на две тысячи меньше.

Она подумала.

— А вам не мало? — спросила Антонина Петровна.

— Мне нормально.

— Тогда договорились, — сказала она с явным облегчением. — И вы Олесе скажите, что это я вам