Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

— Насколько сразу? — спросил я.

— Мгновенно, — сказал Гольдман. — В позапрошлом году он на объекте снёс голубятню. Она, благо, была пустая в этот момент все сидели на козырьке. Снёс он её целиком, вместе со стойками. Так что если у вас в клинике есть птицы, уберите их в закрытое помещение и заприте.

— Принял.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Некоторое время я сидел молча и считал, что у меня получается на субботу.

В клинике будут находиться одновременно, эфирный тополог, который читает чужой фон как рентген и приедет с полным блокнотом вопросов. Двое сотрудников охранного предприятия. Бык-тяжеловоз четвёртого уровня весом под тонну, который атакует на хлопанье крыльев. Дракон за фальшстеной. Барс на пледе в холле. Говорящая свинья, играющая обычную. Хамелеон в роли отсутствия.

И сова, с которой еще надо договориться на молчание.

— Кирилл, — сказал я. — Померяй, пожалуйста, входной проём.

— Уже, — сказал Денисов, не поднимая головы. — Метр двадцать четыре. Пройдёт.

Сверху раздалось короткое хлопанье крыльев.

Феликс сел на край антресоли и развернулся ко мне.

— Я всё слышал, — сказал он. — И мне не нравится последний пункт!

Глава 22

— Я догадался, — ответил я Феликсу.

От него другого можно было и не ожидать.

— Уточняю один момент, — сказал комендант. — Вопрос о моей неподвижности обсуждался в моём присутствии и без моего участия. Это некорректно.

— Феликс, — осадил я.

— Я имею право на особое мнение, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я. — Ты его выскажешь. А потом в субботу с девяти утра будешь сидеть в закрытом помещении за закрытой дверью, потому что зверь весом в тонну не разбирает, кто именно хлопнул крыльями. Даже твои тихие взмахи услышит.

— Я могу не хлопать, — заявил он.

— Ты хлопаешь всегда, когда спускаешься, — ответил я. — Слегка, но это слышно

— Я могу спускаться реже, — сказал Феликс.

— Ты можешь не спускаться совсем, — строго сказал я. — Один день.

Феликс помолчал.

— Прошу занести в журнал, что мера принята из соображений безопасности, а не в качестве взыскания, — сказал он.

— Занесу лично.

* * *

Денисов приехал к дому Смолиной в восемь вечера.

Он пошёл пешком на четвёртый этаж, потому что в лифте у него всегда возникало ощущение, что он опаздывает.

В руке он держал одну карту.

Ту самую, которую они переписывали в шестом часу утра после того, как её залило чаем. Он обнаружил ошибку в семь вечера, когда перед отправкой пакета Комаровой сверял выборочные карты с черновым журналом, он делал так всегда и никогда не пропускал.

В черновом журнале стояло «три раза в день».

В карте, написанной её рукой, стояло «два раза в день».

Смолина открыла дверь в домашнем, с полотенцем на плече, по ней было видно, что она только что из душа.

— Кирилл? — удивилась она.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — Прошу прощения за поздний визит. Карта Селивановой.

Он протянул ей лист.

Смолина взяла, посмотрела на строку и сразу всё поняла. Женщина даже охнула.

— Я сверял перед отправкой, — сказал Денисов. — Пакет Комаровой ушёл, я его проверял отдельно, там всё чисто, это я нашёл случайно.

— Это я написала, — сказала она.

— А я продиктовал.

— Кирилл, диктовал ты правильно. Я помню голос.

— Я сам уже не помню, — сказал он. — Екатерина Андреевна, я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал вслух сразу с трёх листов. Я не могу утверждать, что назвал кратность верно.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы оба виноваты, спорить об этом бессмысленно.

Они постояли молча на площадке.

— Что с пациентом? — спросила она.

— Я звонил Селивановой в семь двадцать, — сказал Денисов. — Спросил одно, сколько раз в день она даёт препарат по назначению. Даёт два, начиная с вечера понедельника. Схему я ей не менял, не имею права.

— Правильно.

Она достала телефон и набрала прямо на площадке.

Смолина представилась, сказала, что ошибка в карте её, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, потому что препарат работает накопительно и двое суток недодачи надо закрыть.

Потом выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Правку вносим сейчас.

— Здесь?

— А где ещё? Подоконник вон.

Подоконник в подъезде был старый, с облупившейся краской.

Смолина положила на него карту, достала из кармана халата, висевшего у двери, свою ручку и зачеркнула неверную строку одной чертой, так, чтобы прежняя запись читалась.

Ниже она написала правильную кратность.

Рядом вывела «Исправленному верить», поставила дату, время и подпись.

— Распишись и ты, — сказала она.

— Я не имею права, не назначал, — сказал Денисов.

— Ты сверял, — сказала Смолина. — Пиши: «Расхождение выявлено при сверке с черновым журналом».

Денисов подумал и расписался.

— Завтра идём к нему вместе, — сказала она.

— К Михаилу Алексеевичу? — спросил Денисов.

— К нему. С утра, до приёма, вдвоём, и рассказываем сами. Он это найдёт максимум через неделю, у него привычка листать карты, когда он думает о чём-то своём.

— Согласен, — сказал Денисов.

— И говорить будем оба, — добавила она. — Не так, что ты берёшь на себя, а я стою рядом. Оба.

— Согласен, — повторил он.

Смолина свернула карту и отдала ему.

Потом посмотрела на него и сделала шаг в сторону от двери.

— Зайди на чай, — сказала она.

Денисов посмотрел на часы. Смотрел он на них дольше, чем нужно, чтобы увидеть время, и Смолина это заметила.

— Не могу, — сказал он. — Через час мне отправлять второй ответ Комаровой.

— Ты же сказал, что он ушёл.

— Ушёл курьером сегодня днём, — подтвердил Денисов. — А в восемь я получил от них уведомление, что входящий зарегистрирован, и к нему приложена опись. Её надо сверить с тем, что я отправлял. Если они что-то не внесли, я должен написать об этом сегодня, потому что завтра это будет считаться принятым.

— Это ведь формальность, — сказала она.

— Это формальность, из-за которой в прошлый раз у нас потерялась доверенность третьим листом. Я не отдаю бумагу непроверенной.

Смолина посмотрела на него.

— Тогда в другой раз, — сказала она.

— В другой раз с удовольствием, — Денисов даже чуть улыбнулся.

Он попрощался и пошёл вниз. Смолина закрыла дверь и осталась стоять в прихожей.

Шаги дошли до площадки третьего этажа и остановились.

Стояли они там долго. Секунд двадцать, может, тридцать, за это время внизу никто не проходил, дверь подъезда не открывалась.

Потом шаги пошли дальше.

Смолина сняла с плеча полотенце и улыбнулась.

* * *

Я принял дежурство в одиннадцать вечера, прошло оно по всей форме,