Лезвие и цветок - Тим Волков

— Везде уже прошли, Иван Павлович… — прошептал старик, разводя дрожащими руками. — Нет его нигде. Ни разу похожего лица не встретил…

Шлоссер, до этого напряжённо оглядывавший каждый закуток, устало провёл ладонью по лицу.

— Может, и вправду не пришёл сегодня, — произнёс он без особой уверенности. — Заметил слежку у подъезда, спугнулся — да и был таков.

— А если он не за кулисами, а в зале? — вдруг сказал Иван Павлович, и от этой мысли у него самого похолодело внутри. — Сидит себе преспокойно среди публики, смотрит спектакль, будто ни в чём не бывало… Пока мы тут по коридорам бегаем.

Максим нахмурился, обдумывая это предположение.

— В зале-то, положим, человек шестьсот, — заметил он. — Как ты там его искать станешь? Особенно если он не с цветами да не с саквояжем нынче, а просто сидит себе, как всякий добропорядочный зритель.

— Не знаю, — тихо признался доктор, в голосе его впервые за весь этот бесконечный, изматывающий день прозвучала не ярость, а глухая, почти безнадёжная усталость. — Не знаю, Максим. Но сидеть здесь и ждать у моря погоды я больше не могу. Идёмте в зал. Хоть шансов там — один на тысячу, а всё же лучше, чем просто стоять и ничего не делать.

Дверь бесшумно отворилась, и они втроём проскользнули в глубину партера, останавливаясь у самой стены, в тени бокового прохода — так, чтобы не привлекать внимания, но при этом видеть весь зал.

Темнота здесь была спасительной — только отсветы рампы мягко озаряли первые ряды да смутно поблёскивали то тут, то там драгоценности на дамских шеях. Дальше, к галёрке, лица зрителей и вовсе тонули в полумраке, различимые лишь смутными бледными пятнами.

Иван Павлович вцепился взглядом в первый ряд партера и медленно, ряд за рядом, стал скользить по лицам, вглядываясь в каждое, — торопливо, лихорадочно, будто от одной секунды промедления зависела чья-то жизнь.

— Этот? — прошептал он, чуть подтолкнув Кузьмина локтем и кивая на пожилого господина с бородкой во втором ряду.

Старик прищурился, вгляделся — и покачал головой.

— Нет, не он.

— А этот? — доктор уже указывал взглядом на другого зрителя, помоложе, сидевшего у самого прохода.

— Нет, Иван Павлович, не тот…

Они медленно двигались вдоль стены, и с каждым новым рядом сердце Петрова колотилось всё отчаянней, а шёпот его становился всё торопливее, почти лихорадочным:

— Этот? Вон тот, в очках?

— Нет…

— А тот, у колонны, в тёмном сюртуке?

— Не он, не похож совсем…

Кузьмин качал головой снова и снова, и с каждым разом надежда в груди доктора истончалась, съёживалась, будто свеча, догорающая на ветру. Шестьсот человек в зале — и ни одного знакомого лица, ни одной зацепки, ничего…

— Максим, — прошептал Иван Павлович, чувствуя, как отчаяние подкатывает к самому горлу, — может, и вправду…

Но договорить он не успел.

Кузьмин вдруг замер рядом с ним — замер так внезапно, что доктор мгновенно почувствовал это боковым зрением, — и медленно, будто во сне, поднял взгляд не в зал, а выше, на освещённую сцену, где в этот самый момент, среди декораций фамусовской гостиной, произносил свою пылкую тираду один из актёров.

— Николай Иванович? — Пётров тронул старика за рукав. — Что такое?

Кузьмин молчал, не отрывая расширившихся от ужаса глаз от сцены, и рука его, поднятая было для нового отрицательного жеста, вдруг застыла в воздухе.

— Господи… — прошептал он еле слышно. — Вот же он…

— Где? — Иван Павлович резко обернулся, обшаривая взглядом ряды партера. — Кто? Где вы его видите?

— Да не там… — старик судорожно, дрожащим пальцем указал прямо на сцену, туда, где под светом рампы стоял актёр в старинном сюртуке, с выразительным, породистым лицом, произносящий сейчас со сцены звучные грибоедовские строки. — Там… На сцене… Это же он, Иван Павлович. Это Альберт.

Глава 22

Иван Павлович смотрел на сцену, и весь мир вокруг него — шёпот зала, шелест программок, скрип кресел — вдруг отступил куда-то далеко-далеко, будто он остался один на один с этим человеком, стоявшим сейчас под жёлтым светом рампы.

Садовник. Тот самый…

Высокий, статный, с благородной сединой на висках, тщательно уложенной для роли, в старинном фраке с искусно повязанным шейным платком — актёр держался на сцене с той лёгкой, отточенной небрежностью, что выдаёт большой опыт и врождённый талант. Голос его, звучный, хорошо поставленный, разносился по всему залу, произнося колкие грибоедовские строки, и публика то и дело отзывалась смешками, довольным гулом.

«Вот он, — билась в висках у доктора одна-единственная, оглушительная мысль. — Вот он стоит, кланяется, собирает аплодисменты — а моя дочь, может быть, сейчас лежит связанная в каком-нибудь подвале этого самого здания…»

Ярость, ледяная, всепоглощающая, поднималась в нём волной, застилая глаза красной пеленой. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Максим, — прохрипел он еле слышно, — идём. Сейчас же. Я не могу больше на это смотреть.

— Куда идём? — Шлоссер крепко перехватил его за локоть, не давая сделать и шага вперёд. — На сцену, что ли, выскочишь, посреди действия? Иван Палыч, опомнись!

— Он там стоит! Комедию ломает! А моя семья…

— Тише ты! — зашипел чекист, оттаскивая доктора глубже в тень бокового прохода, подальше от ближайших зрителей, уже начавших с недоумением оборачиваться на их шёпот. — Думаешь, я не понимаю? Да я сам сейчас руки бы на него наложил, не задумываясь! Но пойми ты головой, а не одним только сердцем: выскочим сейчас на сцену — что будет? Паника, крик, давка в зале, актёры бросятся врассыпную, свет включат… А он? Да он в этой суматохе легче лёгкого ускользнёт, через любую кулису, и поминай, как звали. И тогда — всё, никакой ниточки больше, никакой надежды узнать, где Аня и Лиля.

Иван Павлович стиснул зубы, тяжело дыша, — каждое слово Шлоссера было правдой, но принять эту правду сейчас, глядя на сцену, было мучительно, почти невыносимо.

— А если он их… если прямо сейчас, пока мы тут ждём… — не договорил он, не в силах даже произнести это вслух.

— Не станет он ничего делать прямо посреди спектакля, — твёрдо