Лезвие и цветок - Тим Волков

— Давай попроведуем нашего театрала, — улыбнулся Валдис. — Тем более, что поговорить есть о чем.

Палата, куда зашли Иван Павлович и Валдис, была маленькой, одноместной — отдельной, как и полагалось особо важному арестанту под усиленной охраной. На узкой больничной койке, с забинтованным плечом и бледным, но уже осмысленным лицом, лежал Садовник.

Без грима, без сценического костюма, в простой больничной рубахе он выглядел совсем иначе, чем на сцене несколько часов назад, — обычным человеком лет сорока пяти, худощавым, с породистыми чертами лица и тем же холодным, изучающим взглядом разноцветных глаз, что и прежде.

— Ну-с, — Валдис уселся на табурет рядом с койкой, не спеша расстёгивая планшетку с бумагами, — начнём, пожалуй, с формальностей. Личность вашу мы уже установили, гражданин Уваров. Так что можете не трудиться, придумывая себе новое имя — всё равно не поверим.

Пленник чуть приподнял бровь, но промолчал, лишь пристально глядя на чекиста.

— Дмитрий Аркадьевич Уваров, — с удовольствием, почти торжественно продолжал Валдис, заглядывая в бумаги, — тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения, из дворян Тверской губернии. Окончил медицинский факультет Московского университета в тысяча девятисотом году, специализировался по гематологии — науке о крови, стало быть. Работал в клинике профессора Плетнёва, потом — в Мариинской больнице для бедных, где дослужился до заведующего гематологическим отделением. А в тысяча девятьсот тринадцатом году был с треском уволен — за проведение опытов на пациентах без их согласия.

Иван Павлович, стоявший у изголовья койки, почувствовал, как внутри у него похолодело.

— Что за опыты? — тихо спросил он.

Валдис перевернул страницу, продолжая читать.

— Переливание крови, — пояснил он. — В те годы дело это было ещё совсем новым, толком не изученным — про группы крови только-только начали догадываться, доктор Ландштейнер, помнится, годом раньше премию за это получил. А наш уважаемый Дмитрий Аркадьевич, видать, решил не дожидаться, пока наука дозреет, и начал ставить опыты на живых людях. Причём, заметьте, не спрашивая их согласия — брал кровь у одних пациентов, переливал другим, без всякого разбора групп, отслеживал реакции. Трое из подопытных, если верить архивным документам, скончались в страшных мучениях — от того, что мы теперь называем несовместимостью крови. Тогда об этом мало кто знал толком.

Уваров на койке пошевелился, поморщился от боли в раненом плече, но взгляда не отвёл — смотрел на Ивана Павловича с прежним, немного насмешливым спокойствием.

— Их смерть, — произнёс он вдруг хриплым, слабым после операции, но всё же узнаваемым голосом, — была необходимой жертвой на пути познания. Разве не так же поступают все великие первооткрыватели науки? Разве Пастер не ставил опыты, рискуя жизнями?

— Пастер ставил опыты на себе, — резко ответил Петров. — А не на беззащитных больных, доверившихся своему врачу.

— Мелочи, — Уваров слабо усмехнулся, но тут же болезненно поморщился от этого усилия.

Валдис, не обращая внимания на этот обмен репликами, продолжал листать бумаги.

— После увольнения из Мариинской больницы, — говорил он деловито, — следы гражданина Уварова теряются. Официально нигде больше не служил, ни в одной клинике, ни в одном учреждении не значится. Видимо, именно тогда и начал разрабатывать свою… — Валдис поискал подходящее слово, — свою частную практику. Ту самую, из-за которой мы все тут сейчас и собрались.

Он захлопнул планшетку и в упор посмотрел на раненого.

— Ну а теперь, Дмитрий Аркадьевич, самое время рассказать нам всё. С самого начала. Где вы прячете жену и дочь доктора Петрова — и, будьте так любезны, поживее, потому как терпение наше, знаете ли, тоже не безгранично.

Уваров молчал, изучающе разглядывая обоих — доктора и чекиста, — в глазах его снова заиграла та же холодная, почти издевательская усмешка, что и на сцене театра несколько часов назад.

— Боюсь, — произнёс он наконец медленно, с расстановкой, — что вынужден вас разочаровать, товарищи. Я не намерен ничего рассказывать.

— Даже так? — Валдис прищурился.

— Даже так, — кивнул Уваров, и, несмотря на бледность, несмотря на боль, явственно читавшуюся в его напряжённых чертах, голос его звучал по-прежнему уверенно, почти торжественно. — Позвольте напомнить, что я предупреждал доктора ещё в театре. У меня есть люди — верные, дисциплинированные люди, которые получили чёткие инструкции. Если я не подам им условленный сигнал к определённому часу — а час этот, замечу, стремительно приближается, — с женой и дочерью Ивана Павловича случится то самое непоправимое, о котором я уже говорил. И поверьте, ни ваши угрозы, ни ваша действия не заставят меня передумать. Я слишком хорошо знаю цену собственной жизни, чтобы разменивать её на пустые признания.

Валдис нахмурился, открыл было рот для очередной угрозы — но Иван Павлович вдруг остановил его коротким жестом руки.

— Максим, — тихо позвал он, обращаясь к стоявшему у двери Шлоссеру, — принеси-ка мне вон тот пузырёк с перекисью. Со столика в углу.

Шлоссер удивлённо посмотрел на доктора, но безропотно исполнил просьбу, протянув небольшой стеклянный флакон с прозрачной жидкостью.

Иван Павлович неторопливо, будто занимаясь самым обыденным делом, подошёл к капельнице, стоявшей у изголовья кровати Уварова, — тонкая трубка тянулась от стеклянной банки с физиологическим раствором прямо в вену на руке раненого.

— Знаете, Дмитрий Аркадьевич, — начал доктор спокойным, почти будничным тоном, разглядывая флакон на свет, — как гематолог, вы, конечно, прекрасно понимаете, что происходит с кровью человека, если в вену ввести не физиологический раствор, а, скажем, вот это.

Он покрутил пузырёк с перекисью в пальцах.

— Обычная перекись водорода. В медицине её применяют исключительно наружно — раны промывать, кожу дезинфицировать. А знаете почему? Да потому, что стоит этой безобидной, казалось бы, жидкости попасть прямо в кровоток — и начинается настоящий ад. Кислород, высвобождающийся при разложении перекиси, образует в сосудах воздушные пробки — эмболы, если по-научному. И эти пузырьки воздуха начинают путешествовать по венам, по артериям, добираясь в итоге до самых мелких капилляров лёгких, а то и мозга.

Он неторопливо отвинтил колпачок флакона, будто в задумчивости, продолжая говорить всё тем же ровным, лекторским тоном.

— Представьте себе, Дмитрий Аркадьевич, как коллега коллеге: сначала — резкая, разрывающая боль в груди, будто раскалённым шилом проткнули изнутри. Потом — судорожный кашель, розовая пена на губах, лёгкие ведь начинают буквально кипеть от лопающихся пузырьков. Дыхание прерывается, каждый вдох даётся с