Лезвие и цветок - Тим Волков

чудовищным трудом, будто грудную клетку сдавило тисками. А если пузырёк доберётся до мозга — начинаются судороги, паралич, слепота… И всё это, заметьте, в полном сознании, минута за минутой, без всякой надежды на облегчение.

Он взял с подноса медсестры чистую иглу и, будто невзначай, поднёс её к трубке капельницы, примериваясь.

— Мучительная смерть, надо признать. Долгая. Очень долгая, судя по описаниям в медицинской литературе — минут пятнадцать-двадцать, а то и больше, в зависимости от количества введённого вещества и скорости кровотока. Причём я, как назло, привык всё делать обстоятельно, не спеша — так что введу совсем понемногу, буквально по капле, чтобы уж наверняка растянуть удовольствие…

Он поднёс флакон к самой трубке, готовясь перелить содержимое в капельницу.

Уваров на койке вдруг резко дёрнулся, насколько позволяла раненая рука, лицо его исказилось неподдельным, животным страхом — вся прежняя холодная невозмутимость слетела с него в одно мгновение.

— Стойте! — прохрипел он. — Стойте, чёрт вас возьми! Вы что, с ума сошли⁈ Скажите ему!

— Я ничего не понимаю медицине, — пожал плечами Валдис. — А Иван Павлович доктор, если он сказал, что нужно ввести эту дрянь вам в кровь — значит так и надо. Я полностью на его стороне.

— Да вы что! Вы с ума сошли! Так нельзя!

— А убивать детей можно по твоему? — зарычал вдруг Валдис. — Кровь их забирать можно, подонок? — и кивнул своему спутнику: — Коли, Иван Павлович, смелее. В протоколе напишем, что сердце слабое, не выдержал операции.

— Да вы что… Я всё скажу! Всё, что знаю!

Иван Павлович замер, не убирая, впрочем, флакон далеко от капельницы, и посмотрел на побледневшего, покрывшегося испариной пленника с холодным, ничего не выражающим спокойствием.

Валдис за его спиной презрительно фыркнул, качая головой.

— Ну надо же, — процедил он с нескрываемым отвращением. — Как других мучить, пытать, детей до смерти обескровливать — так герой, философ, первооткрыватель, мучеником себя мнит. А как самого чуть прижали — сразу хвост поджал, запел соловьём. Хороша принципиальность, гражданин Уваров, нечего сказать. Жаль, конечно. Хотелось бы посмотреть как ты, падла, мучаешься.

— Записывайте, — прохрипел он, судорожно облизывая пересохшие губы. — Записывайте быстрее, пока я не передумал.

Валдис молниеносно раскрыл планшетку, приготовил карандаш.

— Они на даче, — торопливо заговорил Уваров, — в Кунцево, недалеко от станции. Дом стоит на отшибе, за старым яблоневым садом — единственный там, других поблизости нет. Раньше принадлежал купцу Возницыну, теперь я его снимаю, под чужим именем, разумеется.

— Адрес точный! — потребовал Валдис.

— Просека от станции, третий поворот направо, если идти от платформы… — Уваров болезненно поморщился, то ли от раны, то ли от собственных слов, будто каждое признание давалось ему физической мукой. — Дом с зелёными ставнями, за высоким забором. Там сейчас находятся двое моих людей — Матвей и… впрочем, неважно, как второго зовут. Матвей — здоровенный такой, бывший каторжник, прежде в шайке у Ящера ходил, пока я его к себе не переманил.

— А сигнал? — перебил его Иван Павлович, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле. — Какой у вас сигнал условленный?

— Телефонный звонок, — быстро ответил Уваров. — На станции Кунцево, в чайной лавке у Прохорова, есть телефонный аппарат — единственный на весь посёлок. Я должен был позвонить туда сегодня к полуночи, попросить позвать к трубке некоего Матвея Кузьмича — это и есть тот самый условный сигнал. Если звонка не будет — значит, операция провалилась, и тогда…

Он замолчал, не договорив, но все в палате прекрасно понимали, что означало это недосказанное «тогда».

— А если позвонить сейчас, — быстро сообразил Иван Павлович, — сказать, что всё в порядке, что они могут отпустить пленниц?

— Не сработает, — Уваров покачал головой, болезненно морщась. — У нас условлен пароль, особая фраза, без которой Матвей ничего не станет делать. Кроме того, звонить должен непременно я сам — он мой голос знает, любого другого сразу заподозрит в обмане.

Валдис резко поднялся с табурета, оборачиваясь к Шлоссеру, застывшему у двери.

— Максим! Живо гони на станцию, к аппарату! Свяжись с местным отделением ВЧК в Кунцево, пусть немедленно, тихо, без шума окружают дом! И чтобы никакой самодеятельности — пока мы не проверим этот телефон, брать штурмом нельзя, слишком рискованно для заложниц!

Шлоссер стремглав вылетел из палаты, а Валдис повернулся обратно к раненому, лицо его было мрачным и жёстким.

— Пароль, — потребовал он. — Какую фразу нужно сказать?

Уваров облизнул губы, взглянул на застывшего рядом с капельницей Ивана Павловича — тот всё ещё держал в руке злополучный флакон с перекисью, — и торопливо, будто боясь, что доктор вот-вот передумает проявлять милосердие, выпалил:

— «Роза расцвела вовремя». Именно эти слова, дословно. Матвей должен ответить: «Значит, можно поливать сад».

Иван Павлович медленно опустил флакон на прикроватный столик, чувствуя, как ледяное напряжение последних часов начинает отступать, сменяясь новым, ещё более острым ожиданием — теперь оставалось только ждать, дозвонятся ли до Кунцево вовремя, успеют ли чекисты добраться до дома с зелёными ставнями раньше, чем часы пробьют полночь.

* * *

Уварова, всё ещё слабого после операции, но уже способного держаться на ногах, привезли на станцию под усиленной охраной — двое дюжих чекистов вели его под руки прямо к маленькой деревянной чайной лавке Прохорова, где в углу, на закопчённой стене, висел единственный на весь посёлок телефонный аппарат.

Иван Павлович, не отходивший от пленника ни на шаг, чувствовал, как каждая секунда тянется мучительно, невыносимо долго. Часы над прилавком лавки показывали без семи минут двенадцать.

— Быстрее, — процедил он, подталкивая Уварова к аппарату.

Валдис, стоявший рядом с револьвером наготове, коротко кивнул хозяину лавки — тот, бледный от испуга, поспешно соединил с нужным номером через коммутатор и передал трубку арестанту, стараясь не встречаться взглядом ни с кем из присутствующих.

Уваров поднёс трубку к уху дрожащей рукой. Иван Павлович стоял так близко, что слышал каждый гудок, каждый шорох в трубке.

— Алло, — раздался наконец на другом конце провода сиплый, заспанный мужской голос. — Кто это?

— Матвей, — Уваров говорил ровно, стараясь скрыть дрожь в голосе, хотя Иван Павлович видел, как побелели костяшки пальцев, сжимавших трубку. Валдис в этот момент незаметно, но выразительно поднёс к виску пленника дуло револьвера — молчаливое, но красноречивое напоминание о цене малейшей