Лезвие и цветок - Тим Волков

сказал Максим, хотя в голосе его самого не было полной уверенности. — Ему ещё две сцены доигрывать, зал полон, все его видят на подмостках — какое уж тут алиби лучше? Он не дурак, Иван Палыч. Стал бы он через целый акт тут красоваться, если б собирался прямо сейчас что-то с твоими делать?

Довод был холодным, расчётливым — и от этого ещё более убедительным. Петров медленно, через силу, разжал кулаки.

— Хорошо, — выдавил он наконец. — Ждём. До антракта. Но ни минутой позже, Максим, слышишь? Ни минутой.

— Договорились, — кивнул Шлоссер, и оба, не сговариваясь, снова перевели взгляд на освещённую сцену.

Теперь, зная правду, Иван Павлович смотрел на игру актёра совершенно иными глазами.

То, что раньше показалось бы ему просто мастерством, теперь виделось иначе — пугающе, зловеще. В каждой реплике Репетилова, в каждом жесте этого человека угадывалась не просто актёрская выучка, но нечто большее — какое-то холодное, расчётливое наслаждение самим процессом лицедейства, будто вся его жизнь, вся его чудовищная двойная сущность была одной непрерывной, тщательно срежиссированной ролью.

Он не переигрывал — вот что было страшнее всего. Ни единой фальшивой ноты, ни капли утрированности — сама естественность, сама лёгкость, с которой он менял интонации, ловил ритм диалога, откликался на реплики партнёров по сцене. Артист до мозга костей. Человек, привыкший быть кем угодно. И, следовательно, способный быть никем в действительности.

«Вот, значит, как он это делает, — с ужасающей ясностью подумал доктор. — Вот почему его никто толком не видел, не запомнил, не мог описать. Он же меняет лица, как перчатки — на сцене одно, в жизни другое, третье — для Кузьмина, четвёртое — для Рыбакова…»

И вдруг, посреди этой мысли, случилось то, чего Иван Павлович никак не ожидал.

Актёр, произнося очередную реплику и по ходу мизансцены поворачиваясь лицом к залу, на мгновение — на одну лишь неуловимую, краткую долю секунды — скользнул взглядом по тёмному боковому проходу партера, где застыли в тени трое незваных зрителей.

И этот взгляд остановился. Не задержался надолго — но и не был случайным.

У Ивана Павловича перехватило дыхание. Он готов был поклясться — готов был поставить на кон собственную жизнь, — что в этот краткий миг их взгляды встретились. И в глазах актёра, освещённых снизу жёлтым светом рампы, доктору почудилось нечто такое, отчего по спине пробежал ледяной холод — не испуг, не удивление, а лёгкая, почти незаметная тень усмешки. Узнавания. Будто он всё это время прекрасно знал, что за ним наблюдают — и это его забавляло.

Мгновение прошло. Актёр отвернулся, продолжая реплику, будто ничего и не было, зал по-прежнему смеялся его остротам — но Иван Павлович стоял, будто громом поражённый, чувствуя, как ледяной пот выступает на лбу.

— Максим, — прошептал он одними губами. — Он нас видел. Он знает, что мы здесь.

Актёр вдруг снова заговорил — но не голосом Репетилова, не грибоедовскими строками. Голос его остался прежним — звучным, поставленным, — но слова полились совсем другие, и партнёр по сцене, молодой актёр в роли Загорецкого, растерянно замер, не понимая, что происходит, — импровизация ли это, режиссёрская ли задумка, о которой его не предупредили.

— Ах, судари мои, — с прежней лёгкой, светской небрежностью продолжал «Альберт», расхаживая по сцене, будто ничего не случилось, — а знаете ли вы, какие нынче чудеса в Москве творятся? Вот, к примеру, у одного почтенного доктора — Ивана Павловича, кажется, фамилия… запамятовал… — недавно случилась пропажа. Целая семья пропала! Прелестная жена, Анна Львовна, и дочурка их — Лилечка, кажется? Так вот, растворились, будто и не было!

Зал ответил лёгким, ещё не встревоженным смешком — приняли за причудливую отсебятину, за модный нынче эксперимент с публикой, о котором так любил рассуждать Розенфельд.

У Ивана Павловича перехватило дыхание, кровь отхлынула от лица. Он вцепился в спинку кресла перед собой так, что затрещало дерево.

— Он с ума сошёл… — прошептал рядом ошеломлённый Шлоссер.

— Не сошёл, — прохрипел доктор. — Он издевается. Он знает, что мы слышим.

А актёр на сцене, между тем, продолжал как ни в чём не бывало — с той же безмятежной, светской интонацией, будто произносил самую невинную великосветскую сплетню:

— Говорят, будто бы садовник какой-то замешан. Одинокий такой садовник, ценитель цветов и… прочих редкостей. Ах, что за времена, судари мои! Никому нельзя верить — ни доктору, ни садовнику…

Он вдруг остановился посреди сцены, повернулся всем корпусом прямо к боковому проходу партера — туда, где в темноте застыл, будто пригвождённый к месту, Иван Павлович, — и, глядя ему прямо в глаза, широко, приветливо улыбнулся.

— А не согласится ли уважаемая публика, — произнёс он звучно, обращаясь уже не к партнёрам, а будто бы к самому залу, — если я приглашу на сцену одного зрителя? Кажется, среди нас сегодня присутствует сам доктор Петров. Иван Павлович, голубчик, не составите ли компанию? У нас ведь тут, по пьесе, как раз и полагается собрание — отчего бы не пополнить его настоящим гостем?

Он протянул руку в сторону зала — приглашающим, почти дружеским жестом, — и по залу пробежал уже недоумённый, взволнованный гул: зрители начали переглядываться, вытягивать шеи, отыскивая взглядом того, к кому обращался актёр.

— Не ходи, — Шлоссер стальной хваткой вцепился в плечо доктора. — Это ловушка, Иван Палыч, слышишь? Ловушка!

Но Петров уже не слышал его. Он смотрел на сцену, на эту дьявольскую, торжествующую улыбку — и понимал: другого пути нет. Если он не выйдет сейчас сам, добровольно, на глазах у шестисот человек, — этот человек может сказать что-то ещё. Что-то куда более страшное. Что-то, что зал уже не примет за театральную вольность.

— Пусти, Максим, — глухо произнёс он, медленно высвобождаясь из хватки друга. — Я иду.

* * *

Петров шёл к сцене медленно, будто во сне, — вдоль бокового прохода, мимо изумлённых лиц, мимо шёпота, побежавшего волной по всему залу. Где-то на ходу с него слетела фуражка контролёра — он даже не заметил этого, — и теперь он поднимался по деревянным ступенькам, ведущим на сцену, уже без всякого маскарада, просто как есть — измученный, растрёпанный человек в помятом пальто, чей вид разительно контрастировал с блеском рампы и роскошью декораций.

«Спокойно, — приказал он себе, чувствуя, как колотится сердце где-то у самого горла. — Спокойно, Иван Павлович. Что бы