Лезвие и цветок - Тим Волков

— А ещё что? — Петров не отпускал его, взгляд его горел лихорадочным, почти безумным огнём. — Ещё что он вам говорил? Про новую партию товара, про… про мою дочь⁈

— Он мне ничего такого не говорит, Иван Павлович, поймите! — старик замотал головой, чуть не плача. — Я — мелкая сошка для него, поставщик сведений, только и всего! Но… — он вдруг осёкся, будто что-то вспомнив, и лицо его исказилось новым, ещё более сильным страхом.

— Но что? — в один голос спросили оба.

— Сегодня утром, — прошептал Кузьмин, — он мне прислал записку… с мальчишкой каким-то, посыльным. Просил передать адрес не в обычном месте, а… а в другое время. Раньше обычного. Сказал — сегодня у него особый вечер. Важное событие. Просил быть непременно, никак не опоздать, потому что… потому что он, дескать, хочет отпраздновать нынче нечто важное. Я думал — премьера какая, юбилей… я не спрашивал, зачем мне…

По спине Ивана Павловича прошёл ледяной, парализующий холод — куда более страшный, чем вся его недавняя ярость.

«Особый вечер. Важное событие. Отпраздновать…»

— Времени совсем нет, Максим. Спектакль начинается в семь.

Петров уже был у двери, на ходу застёгивая пальто трясущимися пальцами.

Он бросил взгляд на висевшие в прихожей стенные часы Кузьмина — маленькие, с потемневшим от времени циферблатом.

Было без четверти пять.

Глава 21

— Валдис! Валдис, слушай меня внимательно! — Иван Павлович почти кричал в телефонную трубку, стоя в тесной прихожей квартиры Кузьмина, пока Шлоссер придерживал трясущегося старика за плечо. — Сегодня вечером, в семь, в Малом художественном! Он привезёт её туда, слышишь? Мою дочь!

На том конце провода после короткой паузы раздался напряжённый, разом растерявший всю обычную вальяжность голос чекиста:

— Ты уверен? Точно уверен?

— Уверен! Кузьмин подтвердил — Садовник назначил ему встречу именно сегодня, именно там, и сказал, что вечер будет «особый»!

— Понял. Еду сейчас же. Игната возьму — пусть Шрайдера кому-нибудь сдаст на даче, хоть местной милиции, и мчится в город. Шефу телефонирую тоже, немедленно.

— Только слушай, — Пётров вдруг сбавил тон. — Оцепление открытое нельзя делать. Если он увидит хоть одну шинель у входа, спугнём, и тогда…

Договаривать не было нужды. Оба понимали, что случится тогда.

— Значит, тихо надо, — согласился Валдис. — Под зрителей оденемся. Билеты есть?

— Найдём, — отрезал доктор. — Времени в обрез, Валдис. Без четверти пять уже.

* * *

Часы теперь стали злейшим врагом.

Пока Шлоссер связывался по телефону с Лубянкой, вызывая машину, Иван Павлович метался по прихожей, не в силах усидеть на месте, — то и дело поглядывая на стрелки стенных часов, будто одним взглядом мог заставить их идти медленнее.

— Два часа, — бормотал он себе под нос. — Всего два часа…

— Иван Палыч, — Максим, наконец повесив трубку, повернулся к нему, — ты пойми одно: нам нельзя туда врываться толпой. Театр — не пустырь, там публика, дети, старики. Одна паника — и он либо сбежит, либо…

Он не договорил, но оба знали, что имелось в виду.

— Значит, действуем тихо, — кивнул Пётров, заставляя себя говорить ровным голосом, хотя внутри всё клокотало. — Кто-то — под видом зрителей, в зале. Кто-то — за кулисами, там ведь охрана есть, контролёры, рабочие сцены — легко затеряться. Валдис пусть организует, у него опыт.

— А ты? — Шлоссер пристально посмотрел на друга. — Ты-то сам как в театр попадёшь незамеченным? Тебя ведь Лосев, царствие ему небесное, поминал — «доктор, доктор»… Мало ли, может, Садовник и тебя в лицо знает. Да наверняка знает, он ведь у тебя дома был, фотографии мог видеть…

Иван Павлович на мгновение задумался, а потом вдруг щёлкнул пальцами.

— Элиза! Она нас проведёт за кулисы, у неё же там все свои. Скажем, что я снова к ней с визитом — как врач. Заодно и предупредим её саму — если Садовник сегодня явится не с цветами, а с чем похуже, ей лучше знать заранее.

— Дело, — кивнул Максим уже на ходу, хватая пальто. — Едем. Живо.

К театру подкатили без четверти шесть — Тверская уже была заполнена нарядной публикой, стекавшейся к освещённому фасаду. Афиши, расклеенные у входа, пестрели крупными буквами: «ГОРЕ ОТ УМА». Швейцары в ливреях распахивали двери перед подъезжающими экипажами и редкими автомобилями, откуда-то из фойе доносились обрывки настраиваемого оркестра.

Иван Павлович смотрел на всё это праздничное великолепие — огни, смех, шуршание вечерних платьев — и чувствовал, как в душе разгорается почти невыносимая ярость: там, среди этой беспечной толпы, кто-то готовился совершить страшное дело, а быть может, уже привёз в это самое здание его жену и дочь. Интересно только, почему в театр? Неужели там, где-то в лабиринтах этого здания у него прячется его жуткая лаборатория? Если подумать. Что вполне удобно — никто ничего не заподозрит.

— Иван Павлович, дорогой! Как я рада! — на служебном входе их встретила сама Элиза, в лёгком домашнем капоте поверх костюма, ещё не загримированная к спектаклю. Она сияла обычной своей улыбкой, но улыбка эта тут же померкла, стоило ей увидеть лицо доктора. — Боже мой, что случилось? Вы белый совсем!

— Лиза, — Пётров понизил голос, оглядываясь по сторонам — коридор был полон снующих рабочих сцены, гримёрш, костюмеров. — Нам нужно поговорить. Немедленно. Где-нибудь, где нас не услышат.

Она без единого лишнего вопроса провела их в свою гримёрную — ту самую, всё ещё заставленную вазами с увядающими цветами прежних подношений, — и плотно притворила дверь.

— Что стряслось? — она села в кресло перед зеркалом, но взгляда с доктора не сводила.

— Садовник, — коротко произнёс Иван Павлович. — Сегодня он будет здесь. В театре. На вашем спектакле.

Элиза побледнела, машинально схватившись за край туалетного столика.

— Он же… он обычно только цветы присылает, с записками… Неужели сам явится?

— Более того, — вмешался Шлоссер, — есть основания полагать, что он привезёт с собой заложников. Иван Палыча жену и дочь похитили сегодня днём.

Девушка охнула, прижав ладонь ко рту.

— Господи… Иван Павлович, я… я не знаю, чем помочь, но всё, что скажете…

— Проведите нас за кулисы, познакомьте с распорядком, — быстро заговорил доктор. — Нам нужно