Лезвие и цветок - Тим Волков

— Ну-с, — Иван Павлович уселся напротив, на табурет, принесённый перепуганной помощницей Рыбакова. — Начнём с простого. Имя, фамилия?

— Владимир Константинович Веретенников, — не моргнув глазом, отчеканил пленник.

— Ой ли, — Шлоссер, стоявший позади со скрещенными руками, презрительно хмыкнул. — А в старой Первой Градской вас как звали? Якоб Шрайдер, из Риги. Может, хватит уже комедию ломать?

Пленник промолчал, только желваки на скулах дёрнулись.

— Давайте так, — Петров придвинулся ближе. — Вы уже знаете, что мы знаем достаточно. Знаем про аптеку. Про Зайцева. Про Лосева. Про несчастных детей, чью кровь вы развозите по клиентам в картонных коробочках. Единственное, чего мы пока не знаем — кто отдаёт приказы. Кто «Садовник».

При этом слове что-то дрогнуло в лице арестованного — едва заметно, на долю секунды, но от внимательного взгляда доктора не укрылось.

— Не знаю никакого Садовника, — быстро ответил Шрайдер. — Первый раз слышу.

— Полноте! — не выдержал Алешин, доставая из карманов пленника содержимое обыска и раскладывая на столе. — Вот, значит, «первый раз слышите»… А это тогда что?

Он поднял небольшой сложенный вчетверо листок, театральную программку, потрёпанную, явно не первой свежести. На обороте, карандашом, торопливым, но чётким почерком было выведено несколько строк.

Иван Павлович взял листок в руки, развернул. Программка Малого художественного театра. «Дочь мадам Анго» — та самая премьера, на которую он сам недавно ходил с Анной Львовной.

А на обороте — короткая запись:

«Петров И. П., Наркомздрав. Потаповский переулок, дом 5, квартира 3. Дочь. Для сада»

Иван Павлович смотрел на карандашные строчки, и в первое мгновение мир вокруг него будто беззвучно качнулся и поплыл. Всё — веранда, плетёное кресло с пленником, встревоженные лица Шлоссера и Алешина — вдруг стало далёким, ненастоящим, будто он смотрел на них сквозь толщу воды. «Для сада»… Как товар, как коробочку под номером, как заказ, который нужно исполнить в срок. И вписан в этот проклятый список не абы кто — а он сам, доктор Петров. Его адрес проживания! Его, и его жены и… его дочки…

А значит… Знают про Анну Львовну. Знают про Галю-нянечку. И — Господи, только не это, — знают про Лилечку.

Он почувствовал, как враз онемели пальцы, сжимающие тонкий листок бумаги, как гулко, оглушительно застучало в висках собственное сердце — быстро-быстро, в лад с нарастающим внутри ужасом. Ведь это не абстрактная угроза, не туманные рассуждения о «сети» и «клиентах» — это конкретный, до тошноты реальный человек, знавший, где спит по ночам его годовалая дочь.

— Откуда… это у вас? — с трудом произнес Иван Павлович.

— Ничего не знаю, — быстро отозвался Шрайдер, и от этой поспешности стало ясно — знает, ещё как знает.

— А вот, глядите-ка, — Алешин, продолжавший ворошить найденное, вытащил ещё один клочок бумаги, поменьше. — Билет. На завтра. В «Горе от ума», Малый театр…

Иван Павлович вспомнил: именно этот спектакль — «Горе от ума» — Шлоссер поминал совсем недавно, у крыльца ВЧК. И Элиза в нём тоже была занята.

— Вы завтра там будете? — резко спросил доктор.

Пленник поджал губы, отвернулся, глядя куда-то в сторону сада за верандой.

— Не отвечаете — значит, будете, — заключил Шлоссер. — А может, и не один…

— Оставьте меня в покое, — глухо процедил Шрайдер. — Я всего лишь курьер. Мелкая сошка. Много ли я знаю? Ничего я не знаю!

Но Иван Павлович уже не слушал этих заверений — взгляд его снова и снова возвращался к строчке на программке.

Как же Садовник узнал его адрес? Через кого узнал про то, что его дочка, его Лилия, обладает гетерохромией? Ведь они никуда и не ходили с ней, не показывали. Только вот…

Ивана Павловича словно током ударило.

Доктор Кузьмин — вежливый, обходительный, с добрыми морщинками у глаз — приходил к ним в дом! Осматривал… Якобы чтобы проверить прививку.

А что, если проверял вовсе не прививку? Что, если тогда, в тот самый вечер, он оценивал — оценивал ребёнка, как оценивают товар, как выбирают ещё не созревший, но многообещающий плод? То странное, необъяснимое беспокойство, царапнувшее душу сразу после его ухода — оно ведь было не напрасным. Тело, интуиция, врачебное чутьё почуяли опасность раньше, чем разум успел её осмыслить, — и он, глупец, отмахнулся тогда, списал всё на усталость и обычную мнительность!

Внутри у Ивана Павловича разом смешались, схлестнулись два чувства — леденящий, парализующий страх отца, представившего вдруг самое немыслимое, и клокочущая, почти неудержимая ярость врача и человека, посмевшего вообразить, что кто-то — кто угодно — может протянуть свою поганую руку к его ребёнку.

Руки его, всё ещё державшие программку, задрожали. Он должен немедленно, сейчас же, сию секунду увидеть жену и дочь, убедиться, что с ними всё в порядке.

— А вот, глядите-ка, — Алешин, продолжавший ворошить найденное, вытащил ещё один клочок бумаги, поменьше. — Билет. На завтра. В «Горе от ума», Малый театр…

Иван Павлович вспомнил: Элиза в нём тоже была занята.

— Вы завтра должны были там будь? — резко спросил доктор.

Пленник поджал губы, отвернулся, глядя куда-то в сторону сада за верандой.

— Не отвечаете — значит, будете, — заключил Шлоссер. — А может, и не один…

— Оставьте меня в покое, — глухо процедил Шрайдер. — Я всего лишь курьер. Мелкая сошка. Много ли я знаю? Ничего я не знаю!

— Иван Палыч, — Шлоссер тронул его за плечо, заметив, как переменилось лицо доктора. — Ты чего побледнел-то? Случилось что?

Петров медленно поднял глаза на чекиста, потом снова опустил взгляд на потрёпанный листок в своих руках.

— Максим… — голос его прозвучал непривычно тихо. — Помнишь, я рассказывал про доктора Кузьмина? Который к нам домой приходил, якобы про повторный осмотр Лилии?

— Ну, помню, кажется… А что?

— А то, что тогда мне тоже почудилось что-то странное. Тогда я не смог понять, что именно. А теперь…

Он не договорил — только перевёл взгляд на Шрайдера, всё ещё сидевшего в кресле с плотно сжатыми губами.

— Кузьмин ведь тоже сказал тогда, что ему ещё по одному адресу нужно успеть. В тот самый вечер. Помнишь дату?

Шлоссер нахмурился, силясь припомнить, но Иван Павлович уже сам считал в уме