Лезвие и цветок - Тим Волков

— Нет, Антон Антонович, — гость устало улыбнулся. — Вы возьмете себя в руки, успокоитесь. И при встрече с курьером будете вести себя, как всегда. Даже купите лекарство. Поблагодарите… и закажете еще.

— А-а-а…

— Так надо, Антон Антонович! Скажу вам больше — это спецоперация ЧК!

— Ну, если так… — развел руками старик. — Тогда да, тогда помогу. Можете на меня рассчитывать!

С улицы вдруг донесся шум автомобильного мотора. Доктор приподнялся и глянул в окно…

Во двор, тарахтя двигателем, медленно въехал старый черный «Форд» с погнутым бампером и помятым крылом.

Глава 19

«Форд» вынырнул из-за поворота ровно в половине четвёртого — не спеша, деловито, будто и не он два часа назад улепётывал от милиции по Рязанскому шоссе. Затормозил у калитки, коротко фыркнул мотором и замолчал.

Иван Павлович, стоявший у окна кабинета, отступил на шаг вглубь комнаты — чтобы не мелькнуть силуэтом за занавеской.

— Едет, — тихо сказал он. — Антон Антонович, ну-ка, соберитесь.

Рыбаков сидел в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки. Палочка стояла рядом, прислонённая к столу — он весь этот час то опирался на неё, то забывал, то хватался снова, как за спасательный круг.

— Я… я помню, что вы говорили, — прошептал он. — Улыбаться. Быть довольным. Заказать ещё.

— Не улыбаться, — поправил Пётров, присаживаясь на корточки перед креслом и заглядывая хозяину прямо в глаза. — Улыбка у вас сейчас, как у покойника на фотографии. Просто обычным будьте. Устали немного, но довольны лечением. Вы же и так устали — вот и используйте. Не переигрывайте, Антон Антонович! Он же не первый день по домам ходит, насмотрелся людей. Переигранное фальшью за версту пахнет — почище того керосина.

— Хорошо… хорошо.

— И вот ещё что. Про деньги не торгуйтесь — вам ведь не жалко, верно? Вы же богатый инженер, а не деревенский лавочник. Заплатите, сколько скажет, даже переплатите — обрадуется больше, разговорчивей станет.

За окном хрустнула гравийная дорожка — шаги. Не спешные, ровные, уверенные шаги человека, привыкшего являться в гости без стука приглашения, но и без нахальства.

Иван Павлович метнулся в соседнюю комнату — бывшую детскую, теперь заставленную старой мебелью под простынями, — и притворил дверь, оставив узкую щель. Отсюда прекрасно было слышно гостиную, а самого доктора видно быть не могло, разве что заглянуть специально.

Тем временем поодаль, шагах в трёхстах от дачного забора, в кустах у обочины лесной дороги укрылся видавший виды ФИАТ. Крыло у него теперь было основательно помято, бампер и вовсе отсутствовал напрочь — там, где полагалось быть бамперу, торчал кое-как примотанный проволокой обрубок трубы.

— Хорош красавец, — покосился на увечье машины Алешин.

— Красавец не красавец, а доехал, — огрызнулся Шлоссер, поглубже вжимаясь в сиденье и наблюдая за домом сквозь листву. — Тихо теперь. Дом видишь?

— Вижу. «Форд» у калитки стоит.

— Значит, зашёл уже. Валдис-то где, чёрт его дери? На станции всё ещё телефонирует?

— Так поезд же, — рассудительно заметил Игнат. — Пока дозвонишься, пока то да сё…

— А если начнётся заваруха — мы одни тут, — Максим тронул кобуру под пиджаком, будто проверяя, на месте ли. — Ты вот что, Игнат. Дуй-ка потихоньку к дому, вдоль канавы. Не показывайся, но чтоб слышно было, если что не так пойдёт.

— А ты?

— А я у машины покараулю. Курьер-то уйдёт — так пусть думает, что дорога свободная. Нечего его пугать раньше времени.

Алешин молча кивнул и, пригнувшись, скользнул в высокую траву у обочины — только кепка мелькнула среди лопухов.

* * *

В гостиной меж тем хозяин уже усадил гостя за стол.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, Владимир… простите, не знаю, как по батюшке.

— Просто Владимир, — суховато отозвался Шрайдер, но саквояж на колени всё же поставил — не выпустил из рук. — Как самочувствие, Антон Антонович? Порозовели, я гляжу.

— Порозовел, порозовел! — с деланной бодростью подхватил Рыбаков, и Иван Павлович за дверью невольно поморщился: слишком уж старательно вышло. — Вы себе не представляете! Первые дни — как заново родился. Спал, как младенец. И боли — ушли почти совсем. Спасибо вам, голубчик, спасибо!

— Не мне спасибо, — Шрайдер чуть заметно усмехнулся, доставая из саквояжа знакомую картонную коробочку, перевязанную бечёвкой. — Я ведь только доставляю. А благодарить нужно того, кто создал состав.

— А кто он, если не секрет? — Рыбаков попытался спросить это небрежно, но голос всё же дрогнул.

Пауза. Петров за дверью замер, не дыша.

— Секрет, Антон Антонович, — мягко, но твёрдо ответил гость. — Уж не обессудьте. Дело такое — конфиденциальное. Вы же понимаете.

— Понимаю, понимаю! — заторопился хозяин, спохватившись. — Я ведь не из любопытства… Просто, знаете, думал — может, у него ещё какие препараты имеются? Для других хворей? У меня вот приятель есть, тоже мучается, желудком. Язва открытая, доктора руками разводят.

Что-то в комнате изменилось, Иван Павлович почувствовал это скорее по тишине, чем по звуку. Долгую секунду Шрайдер молчал, и когда заговорил снова, голос его звучал уже иначе, суше, настороженнее.

— Приятель, говорите?

— Ну да, — Рыбаков замялся. — Хороший человек, из инженеров тоже. Верный, надёжный. Я бы поручился.

— Антон Антонович, — Шрайдер отставил коробочку в сторону и, судя по звуку отодвинутого стула, поднялся. — Вы уж простите мою прямоту, но такие вещи так не делаются. Через знакомых, через третьи руки. Мне ведь тоже за вас поручились — не абы кто. Понимаете разницу?

— Понимаю, понимаю… — Рыбаков сбился, и Петров услышал, как звякнула чашка — хозяин, видно, схватился за чай, лишь бы занять руки. — Я просто спросил, не сочтите за…

— Ничего, ничего, — тон гостя смягчился, но не до конца. — Просто такие вопросы лучше не задавать. Даже из добрых побуждений. Мир маленький, Антон Антонович. Меньше, чем вам кажется.

Он снова сел, скрипнул стул. Иван Павлович медленно выдохнул, стараясь не выдать себя ни единым звуком. За тонкой щелью двери он видел лишь плечо Шрайдера — тёмный пиджак, аккуратно подстриженный затылок, ни одного седого волоса, хотя, судя по голосу, человеку было хорошо за тридцать. Бритое лицо, как и говорил давешний старичок-филателист. Руки — узкие, ухоженные, вовсе не рабочие. Не похож на курьера, ой