Лезвие и цветок - Тим Волков

вечерами, — было брошено на пол, скомкано, будто сорвано впопыхах. Ни Лилии, ни жены, ни Гали нигде не было — ни в спальне, ни на кухне, ни в кладовой, куда доктор заглянул с безумной, отчаянной надеждой.

Он обошёл всю квартиру заново — уже медленнее, будто во сне, натыкаясь на мебель, зовя охрипшим голосом, который сам себе казался чужим, доносящимся будто издалека. Никто не откликался. Комнаты одна за другой оставались такими же немыми, такими же страшно опустевшими, как и первая.

Иван Павлович остановился посреди гостиной, машинально сжимая в руке скомканное детское одеяльце, и несколько долгих секунд стоял совершенно неподвижно, не в силах ни двинуться, ни заговорить — только сердце колотилось где-то в горле, готовое, кажется, вот-вот разорваться.

Потом что-то в нём — та самая часть, что годами приучалась не поддаваться панике, а работать, наблюдать, анализировать, даже когда весь мир рушится, — вдруг взяла верх.

Врач. Он врач. Он умеет видеть то, чего не видят другие. Поэтому взять себя в руки, успокоиться. И искать. Искать. Искать.

Петров медленно, будто со стороны наблюдая за собственными движениями, опустился на корточки у опрокинутого стула. Ковёр под ним был смят, сбит в складки — не просто оступились, а тащили, волокли, упирались каблуками. Вот здесь, у самой ножки буфета, — глубокая борозда.

Он поднялся, шагнул к двери. У самого косяка, на уровне плеча, разглядел свежую царапину. Неглубокую, дерево было ободрано совсем недавно.

На полу, у самого порога, блеснуло что-то маленькое, металлическое. Доктор наклонился и поднял находку — пуговицу. Обычную, но не с домашнего платья Анны Львовны — форменную, с якорьком, какие носят на форменных сюртуках или на пальто определённого покроя. Оторвана с мясом — на обороте всё ещё держались клочки нитки и лоскуток тёмной ткани.

А вот это уже улика. Ну Аннушка, молодец! Так отчаянно сопротивлялась, что пуговицу у негодяя вырвала!

Он поднёс пуговицу к лицу, машинально принюхался — и вдруг уловил лёгкий, едва различимый запах, задержавшийся в воздухе прихожей. Не одеколон, не табак — что-то другое, более едкое, медицинское. Не то карболка, не то хлороформ, не то ещё какой-то реактив, знакомый доктору по операционным.

— Кто-то пытался усыпить, — прошептал он одними губами. — Хлороформом, или чем-то похожим…

Только хлороформ действует не как в фильмах — мгновенно, едва его поднесут к лицу. Нет, нужно время, чтобы он подействовал. Именно это время Анна и сопротивлялась отчаяно.

За спиной послышались тяжёлые шаги — Шлоссер, поднявшийся следом, застыл на пороге, оглядывая разгром.

— Господи ты боже… Иван Палыч, что тут…

— Похитили, — глухо, отрешённо ответил Пётров, поднимаясь с колен и всё ещё сжимая в кулаке проклятую пуговицу. — Обеих. И Аню, и Лилю. Может, и Галю тоже.

* * *

С лестницы донёсся скрип и шаркающие шаги — соседка, старушка Прасковья Ефимовна, жившая этажом ниже, высунула голову из-за приоткрытой двери, бледная, встревоженная.

— Иван Павлович, голубчик, вы уж простите… Я хотела прийти, да побоялась — думала, может, обойдётся…

— Что вы видели? — Петров бросился к ней так стремительно, что старушка испуганно отшатнулась. — Говорите, ради всего святого!

— Да я толком-то и не видела… — она нервно теребила край фартука. — Может полчаса тому, может, чуть больше — слышу, будто крик наверху, короткий такой, оборвался сразу. Ну, думаю, мало ли, ребёнок расплакался. А потом — топот на лестнице, будто несут кого. Выглянула — а тут как раз пролётка какая-то у подъезда стоит, чёрная, закрытая. Двое каких-то мужчин, в тёмном, быстро так… Аннушку вашу под руки ведут, вроде как под хмельком она, шатается вся, голова набок… А третий узелок какой-то несёт, замотанный. Я и не поняла сперва, что это… а потом сообразила — да ведь это ж Лилечка!

Голос старушки задрожал, она поднесла к глазам угол фартука.

— Хотела крикнуть, позвать кого — да так испугалась, что и голоса лишилась. А они уж и укатили. Кучер этакий кнутом стеганул — и вмиг скрылись за поворотом, к Покровке.

— Номер пролётки не заметили? Приметы кучера?

— Да куда там, Иван Павлович, милый… — старушка всхлипнула. — Тёмная пролётка, вот и всё, что скажу. А лошадь — гнедая, кажется… Простите вы меня, ради Христа, что не крикнула тогда, не позвала никого…

Иван Павлович стоял неподвижно, глядя мимо соседки, в пустоту лестничной клетки, и в голове его одна-единственная мысль колотилась, набатом отдаваясь в висках: они успели. Они уже успели. Пока он гонялся за курьером, пока распутывал ниточки и радовался маленьким победам — там, дома, в это самое время безжалостно и расчётливо забирали самое дорогое, что у него было.

* * *

«Минерва» рванула с места так резко, что Шлоссера мотнуло назад, и ему пришлось вцепиться в дверцу, чтобы не вывалиться на повороте.

— Иван Палыч, — начал он осторожно, искоса поглядывая на побелевшее, окаменевшее лицо доктора, — ты только… ты слушай меня. Кузьмин — это ведь пока догадка. Одна лишь догадка, понимаешь? Может статься, вовсе и не он.

— А кто же ещё? — не отрывая взгляда от дороги, глухо процедил Пётров. — Кто ещё в доме бывал, Лилию осматривал, про глаза её знал?

— Мало ли кто ещё мог знать! — Максим повысил голос, стараясь перекричать рёв мотора. — Соседи, знакомые, кто-нибудь в поликлинике… Да тот же Кузьмин мог просто в карточке записать, а карточку кто-то другой прочёл! Ты пойми — если мы сейчас налетим на него, как на преступника, без доказательств, без ордера — и он окажется ни при чём, мы же самое время потеряем! А время нынче — дороже золота.

— А если при чём? — Петров резко повернул голову, в глазах его метнулось что-то настолько отчаянное, что Шлоссер невольно осёкся. — Если при чём, Максим, а я его пожалею, церемонии разводить стану — доказательства ему подавай, ордер… Да пока я тут любезничать буду, они уже с Лилечкой, может, к самой аптеке подъезжают! Понимаешь ты это⁈

Максим промолчал, стиснул зубы. Он и сам понимал — прекрасно понимал. Понимал разницу между расследованием и этим — когда дело касается не абстрактной жертвы, не безымянного беспризорника, а собственной крестницы, можно сказать, дочки лучшего друга.

— Ладно, — только и сказал он наконец, вздохнув. — Только… без глупостей, Иван Палыч. Обещай. Мне тебя потом из-под трибунала не вытащить будет, если что.

Петров