Лезвие и цветок - Тим Волков

— сопоставлял числа, вечера, разговоры, — и с каждым мгновением тревога в груди становилась всё отчётливей, всё холоднее, будто чьи-то невидимые пальцы медленно, но верно сжимались вокруг сердца.

Глава 20

— Игнат, остаёшься здесь, сторожишь этого, — Иван Павлович кивнул на Шрайдера, не глядя на него, будто пленник вдруг перестал что-либо значить. — Свяжи покрепче. И глаз с него не спускай, слышишь? Отвечаешь головой.

— А вы куда? — растерянно спросил Алешин, переводя взгляд с доктора на связанного курьера.

— Домой. В Москву. Немедленно.

Голос доктора прозвучал так, что переспрашивать никто не рискнул. Шлоссер, только что закончивший обыскивать карманы Шрайдера, поднял голову — и по одному лишь виду Ивана Павловича понял: случилось что-то страшное, ещё более страшное, чем всё, что было до сих пор.

— Иван Палыч, ты чего?

— Едем. Сейчас же. Объясню в дороге.

Он уже бежал к «Минерве», оставленной за домом, на ходу выхватывая из кармана ключи зажигания. Пальцы дрожали так, что с первой попытки не попал в замок.

— Да чёрт с ним, объясни хоть, куда мчимся-то! — Шлоссер вскочил на подножку, не успев толком усесться, а машина уже дёрнулась с места.

— Программка. «Для сада». Мой адрес, — коротко, отрывисто бросил Пётров, выкручивая руль и направляя машину на просёлок, к шоссе. — Наркомздрав. Солянка. Понимаешь, что это значит?

— Погоди… — Максим нахмурился, соображая. — Твой адрес? Так это… откуда?

— Кузьмин, — не слушая, продолжал Иван Павлович, вжимая педаль газа в пол, — Кузьмин приходил к нам домой. Неделю назад. Старичок такой добрый, доктор, чтоб ему… детский терапевт. Якобы повторный осмотр Лилии провести. И тогда мне что-то показалось не так, а я, дурак, отмахнулся! Отмахнулся, понимаешь!

«Минерва» вылетела на шоссе, взметнув облако придорожной пыли, и Пётров, не сбавляя скорости, погнал машину в сторону Москвы — так, как не гонял ещё никогда в жизни.

Дорога через Мытищи растянулась, казалось, на целую вечность.

Мимо мелькали дачные посёлки, платформы, редкие подводы, испуганно шарахавшиеся от ревущего автомобиля — а Иван Павлович гнал и гнал, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев, и мысли его метались, обгоняя саму машину.

«Ерунда, — уговаривал он себя, стиснув зубы. — Ерунда же, право слово.»

Но тут же, будто издеваясь над этими вымученными уговорами, память снова и снова подсовывала ему ту самую программку — карандашные строчки чужой руки, острые, с наклоном влево. «Для сада…»

«Да и что с того, — снова цеплялся он за соломинку, — что с того, если и знают мой адрес? Мало ли, кто где работает — не тайна за семью печатями! Может, случайно где услышали, обмолвился кто…»

Но следом, неумолимо, всплывало другое — тот вечер, стук в дверь, добродушное лицо Кузьмина на пороге. «Вы почему не пришли на повторный осмотр? Я ждал вас ещё вчера!» И потом — как он склонился над колыбелью, провёл пальцем по нежной коже детской ручки, будто бы проверяя место прививки. А глаза — глаза-то, вспоминал теперь доктор с ужасающей ясностью, — глаза у старика тогда были совсем не такие, как обычно. Что-то было в них — не то расчётливость, не то алчность, спрятанная под маской заботливого участия. И сам Кузьмин потом обмолвился, торопясь: «Еще по одному адресу надо сегодня успеть». По какому адресу? К кому спешил старый педиатр в тот поздний вечер?

«Не может быть, — Иван Павлович судорожно замотал головой, будто отгоняя наваждение, хотя руки его при этом крепче вцепились в руль. — Не может быть, чтобы Кузьмин… Он же врач! Столько лет прививки детям делает, весь квартал его знает, уважают… Нет, не может быть!»

Но что, если может? Что, если именно так, через таких вот уважаемых, всеми знаемых участковых докторов, и добывались сведения о редких, особенных детях — тех, у кого от рождения два разных глаза? Кто ещё, как не педиатр, обходящий все дома подряд с прививками да осмотрами, мог бы знать наверняка, у кого из младенцев какая аномалия?

— Иван Палыч! — донёсся сквозь рёв мотора встревоженный голос Шлоссера. — Да ты полегче на повороте-то, перевернёмся!

Петров едва расслышал его — машину и вправду занесло на повороте, взвизгнули шины, «Минерва» опасно вильнула, чуть не соскользнув в придорожную канаву, но вырулила, выровнялась и понеслась дальше, к городу, туда, где показались уже первые окраинные заводские трубы.

«Только бы дома, — билась в голове доктора одна-единственная, отчаянная мысль, заглушая все остальные. — Только бы Аннушка с Лилечкой были дома, живы, здоровы, и пусть я потом сам над собой посмеюсь за эту панику, пусть Валдис дразнит меня трусом и паникёром, только бы…»

Впереди уже показались первые московские заставы. Иван Павлович до отказа выжал акселератор, и старенькая, но верная «Минерва», взревев мотором, рванулась вперёд, будто и она чувствовала — счёт идёт на минуты.

«Минерва» с визгом затормозила у самого подъезда, едва не задев угол дома. Иван Павлович выскочил из машины прежде, чем она окончательно остановилась, и бросился к парадному, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь квартиры была приоткрыта.

Не взломана, не распахнута настежь — просто приоткрыта, на узкую щель, будто кто-то второпях забыл прикрыть её плотнее. И эта деталь, самая незначительная на первый взгляд, отчего-то напугала доктора сильнее, чем если бы дверь висела на одной петле.

— Аннушка! — крикнул он, толкая дверь и врываясь в прихожую. — Аня!

Тишина.

Не та привычная, домашняя тишина, какая бывает, когда все спят или вышли ненадолго. Другая — плотная, вязкая, будто самый воздух в квартире загустел и не пропускал звука. Нехорошая… Такая тишина, какую Иван Павлович уже слышал однажды — в морге, склонившись над столом с очередной жертвой.

— Аня! Галя! — он метнулся в гостиную, и то, что открылось его взгляду, заставило сердце оборваться и упасть куда-то вниз.

Стул у стола был опрокинут, валялся на боку, одна ножка треснула. На полу, у самого края ковра, белели осколки разбитой чашки — той самой, из которой Анна Львовна пила по утрам чай, с синим ободком и трещинкой на ручке. Чай, судя по бурому пятну, впитавшемуся в ковёр, так и не был допит.

— Аня!!! — уже не крикнул, а хрипло, почти по-звериному взвыл Пётров, бросаясь в спальню.

Колыбель стояла пустой.

Одеяльце — то самое, в мелкий синий цветочек, которое сама Анна Львовна вышивала долгими зимними