И так было каждый день - Анна Митрофановна Адамович

та­кой), что я мать из тех, которые детей любят больше своей жизни, и что добровольно подвергать таким опасностям детей и себя я ни за что не стану. Ведь я же знаю, что в случае явных улик меня, детей и всю семью будут карать по закону. Я ведь подписала обязательство полевой коменда­туре, что буду караться смертью. А потом второе: уйдя в партизаны, себя, детей, стариков я тоже подвергаю холоду, голоду и смерти. А я слишком люблю жизнь и оберегаю де­тей, так как знаю их неприспособленность к трудностям. По­клялась своей и жизнью детей, что не шла на это и не пой­ду. В моей речи было столько искренности и обиды на человеческую несправедивость — на доносчиков. И ни еди­ной слезы не проронила. Просила снять с меня это незас­луженное обвинение, учесть мои правдивые доводы и т. д. Отчиталась о ходе работы. Потом после других выступле­ний, в заключительном слове начальник района смягчил мою вину, посочувствовал, сказав о жестокости такого пресле­дования, и за что же все-таки? Я добавила, что я одинока, к тому же женщина, на которую претендует всякая шваль-мужчины, и за мое пренебрежение мстят самым жестоким образом. После заключительного слова начальника района все встали и собрались уходить, а обер-врач полевой ко­мендатуры сказал: «А вы останьтесь и еще расскажите по порядку все». Я, не отрывая своего взгляда, повторила (меня предупредил Бартель, что в разговоре с немцами нельзя от­водить взгляд). Он сказал: «Я верю — эта женщина не ви­новата». Пожал мне руку. Переводчик провел меня до дво­ра, приоткрыл, попрощался и говорит: «В дальнейшем будьте осторожны». А я ему: «Повторяю, мне не в чем остерегать­ся». На улице все меня ждали и начали давать свои советы, а другие возмущаться моей неосторожностью, и я их послала к чертовой матери. Это еще было до официальной слежки, но я более осмотрительной стала и еще больше насторожи­лась в отношении Погоцкого — наверно, это он видел, что заходил Бычковский.

Второго бургомистра Турко партизаны просили, чтобы он держал с ними связь. Он обещал, а потом отказался и пере­ехал из Круглонива жить в Глушу. И вот, чтобы ему отомстить, было написано письмо на его имя и брошено около волости. Полицейский шел и поднял его, прочел и отнес в комердатуру. А там было так: «Антон Семенович, спасибо вам за доставленные такие-то сведения». Поднялась кутерьма, стали готовить висельницу. И как раз в нашем дворе, напротив окон Савицкого. Турко был в Бобруйске по служебным делам, ждали его приезда. Собрался народ, ждут. А он приехал с каким-то начальником. Тут же взялись его допрашивать, а что — неизвестно. Начальник и Бартель взяли под защиту, подозревая, что это провокация. Не карали его, и он назавтра же был переведен в Бобруйское управление. После войны его осудили на 10 лет за измену. Вернулся, жил в Западной, где и умер.

После того как приходил Гузиков арестовать Петю, мы уз­нали, что Погоцкий и к нам приставлен. Он заходил по-пре­жнему, невзирая на наше недоброжелательное отношение к нему, и говорит: «Вот какая наглость со стороны Гузикова! Встретил меня и говорит: «А вы, господин Погоцкий, не упусти­те и остальных». Это он нам рассказывает, возмущаясь, сквер­нословя и не зная того, что нам известно [про] посещение и донос его матери Гузикову. Как-то спрашивает у Подо М. Д.: «Вы же дружите с ними, что говорят и когда уходят?» А она в ответ: «Неужели, если бы вы знали об этом, вы бы сообщили?» Он замялся, и прямого ответа не последовало. Он не только следил за каждым сказанным словом, но даже вел учет наших вещей. Отдали кровать Лещуну — он сразу же обнаружил. Па­тефон, швейную машину — и это не ускользнуло от его преда­тельского взгляда: «Интересно, зачем вы сбываете вещи». А я в ответ: «Меняем на продукты». И мне так надоели его посе­щения, что я попросила совета у Бартеля, как быть. «Я ему укажу порог». — «Нельзя. Терпите».

И вот, наконец, второй визит Погоцкой с донесением в ко­мендатуру, вход которой охранялся полицейскими. Охраняли Коваленко и Кремнев, наши подпольщики. И вот она пытается войти, а Коваленко догадывается, с чем идет она, и говорит: «Госпожа, расскажите мне, и я доведу до сведения». И она изложила, что «семья эта бандитская собирается, продает или сбывает вещи. Сын мой определяет, что скоро уйдут, да еще и его сманивают, скажите же коменданту». — «Будьте спокойны, скажу, и начнем караулить еще строже. Вы же знаете, да и все, что за ними уже караулят». — «Ведаю, ведаю, голубчики, только ж не упустите». Об этом доносе узнал только Бартель, до коменданта не дошло.

III

Пропуска для поездки за медикаментами давались в определенные числа, по графику полевой комендатуры на два раза в месяц. А мне удавалось бывать в Бобруйске четыре раза, так как имелась справка от бывшего военнопленного врача, с которым была знакома по аптечному складу и который тоже держал связь с бригадой Шашуры, о том, что Женя нуждается в консультации и проверке по поводу заболевания туберкулезом. Поездки эти дополнительно утверждались комендантом, тоже с помощью Бартеля, и даже переводчицы Пешко Лидией — она тоже благоволила ко мне. Сестра ее, Зина, тоже имела связь с партизанами и ушла в отряд Шашуровской бригады. И всякий раз, побывав у врача на проверке, где на Женю была заведена карточка, я имела возможность достать нужное, а главное — риваноль, йод, перекись, бинты. Иногда добиралась и пешком. На всякий случай несла несколько бутылочек со спиртом — доставала древесный. При остановке в пути патрулем, первый вопрос был обыкновенно «кто? откуда?» Узнав, что я — жена врача Адамовича, вежливо почти сочувствовали, высказав свое уважение. А другим — незнакомым — поговорив, а главное, обратившись — «господин», вручала с особым подходом «соточку». Ходила благополучно. Неприятных казусов ни разу не было, как-то удавалось влиять на психику каждого — по-сво ему, своей учтивостью. А завод ведь работал, шофера были местные, и они, конечно, безоговорочно подвозили меня и мед, товары. Тут я смело ехала и даже несколько раз провезла мины ручные, тол.

Облава. Утром напротив аптеки стоит Кричевцов и жестом просит подойти. Я взяла ключи от аптеки. Подхожу. Он взволнован и говорит: «Будет облава. Уходите. Главное — хлопцы». Вернулась. Завтракали. «Дети, уходите. Облава будет». Петя, Женя, Саша ушли, умоляя идти нам всем. Я их уговорила, что мы вслед за ними. Пока собрали Галочку маленькую, старики