И так было каждый день - Анна Митрофановна Адамович

оделись, пошли, дошли до леса, а там стоит цепь из немцев, полицаев. И нас повели в больничный сарай — длинный, вместительный. Согнали весь поселок, даже больных притащили, помню, Лойко Алеся — воспаление легких у него было. Мы всей семьей уместились около стены, рядом с дверью. С нами же и Мария Даниловна (Подо]. Не было семей полицейских и неко­торых других, видимо, осведомителей, не было семьи Погоц­кого, Витковского. Втолкнули всех и закрыли. Трудно описать тот плач, крики отчаяния, то состояние, которое мы пережили. Это было с утра. Вопли, стоны, крики стояли много часов. К вечеру так все изнемогли, что наступила какая-то жуткая, с отдельными душераздирающими стонами или плачем тишина. Галочка так изнемогла, что думали — конец ей, молока в груди не стало. Наступила апатия, хотелось какого-то конца этим моральным и физическим мукам. Я вытащила из стены мох и стала наблюдать, что делается вокруг. Ходили каратели с автоматами, собаками, с ними Бартель, Пешко Лида (переводчица из Покровок), нач. полиции. Бартель все оживленно что-то говорил, просил, доказывал. Потом вижу: все идут к двери, от­крывают и предлагают выходить. Никто не осмеливается идти первым. Бартель взглядом сказал мне: «Идите». И я первая пошла, взяв за руки стариков, Соню с Галочкой.

Несколько дней хлопцы не приходили ночевать домой, а жили у Лещуна. На работу ходили. Начальником их был Левкович Иван Владимирович, который имел связь с партизанами. Они отды­хали у него, возвращаясь с подрыва железной дороги, — это Осиповичи. А жил он хуторянином. Впоследствии его и всю семью угнали в Германию, дом и все строения уничтожили.

По заданию партизан работала в комендатуре уборщицей Федорович Лёдя Юльяновна, комсомолка. Там был офицер Шмаус и охрана. Часто навещали наши подпольщики, и Шмаус играл на цитре песни, и в том числе «Интернационал». С его помощью были поставлены в охране свои люди. Партизаны бригады Пархоменко подошли в назначенный вечер, унесли автоматы, ящики с патронами, гранаты. С ними ушли Ледя и Шмаус. Перенести все это помогали наши подпольщики, в том числе и Шуст, Кремнев, Корнеев, Лопатин, Евнушков, Коваленко, Женя и Саша [Адамовичи], Бардановский Янэк. Чернявские хлопцы патрулировали, чтобы, в случае чего предупредить. Устроили танцы в одном из ближайших домов. Музыка была маскировочной. Перенесли через шоссе почти около дворов Глуши, вернулись, и только улеглись, вдруг кто-то стучит в окно. Открываю. Заходит знакомый полицейский, который жил напро­тив. Без спроса входит в комнату, первую, где спал Петя с се­мьей (а он еще не уснул даже). И спрашивает: «А где ваши, Петя, Женя, Саша?» А я в ответ: «Спят. Вот Петя, а в спальне — Женя, Саша». И прошел даже туда, но из них никто не отозвал­ся. Тогда он и говорит: «А вы знаете, что в поселке натворилось? Подошли партизаны к комендатуре, где Шмаус, связали, с кляпами охрану, обезоружили, увезли Лёдю, Шмауса, унесли все оружие». Тут мы услышали беготню на улице, крики. И так до рассвета. Назавтра наехали каратели. Допросы. Взяли отца Лёди. Допрос. Расстрел. И еще несколько человек тогда рас­стреляли: Корбута, Бычковского, Долгого — донесли, что они коммунисты. Подозрительных лиц допрашивали в комендатуре. Пытки применяли в основном полицейские.

Был сбит самолет в 1941 г. Экипаж самолета, и в том числе женщину-врача пытали жестоко. Стоны и крики слышны были в ближайших домах. Был пойман партизан Шардыко Роман. По­том пытали еще одного партизана — тащили за ноги веревкой вдоль шоссе по всему поселку, избивали, заставляли мирное население созерцать это. Замученных выводили в лес за посел­ком и расстреливали. Там же и евреев.

Как-то несколько партизан наскочили на засаду. Фамилию одну помню крепко — Храпко Никита. Его именной автомат достался Гузикову. Привезли на подводе трупы, остановились напротив волости, тут же рядом и комендатура, аптека, и очень издевались над трупами. Я подошла и сказала: «Вот беднень­кие дети. Каково матерям!» И оказывается, в этой толпе был живой партизан, и сказал о моих словах Кучугуре. Он при пер­вой встрече со мной и говорит: «Вы себя не умеете вести, мо­жете вызвать на себя подозрение, раз благоволите к партиза­нам. Должны иметь выдержку и напускную жестокость, хотя бы словами».

Стоял на квартире офицер, занимал отдельную комнату. Обслуживал его адъютант. Солдаты убирали в комнате. Нам заходить запретили. Офицер неоднократно выносил еду и пред­лагал нам. Я брала, но не ели — выбрасывала. В свою очередь, я предлагала свои блюда, в основном картофельные. Он отка­зывался. Был вежлив. И вот однажды разговорился с Сашей и Янэком Бардановским, каково их мнение о победе Германии над Россией. И они, не кривя душой, по-комсомольски высказа­лись, что их ждет участь Наполеона в 1812 году. Офицер сей­час же предупредил меня, чтобы дети никогда и ни перед кем не говорили такое. Это был немец-человек. И таких еще много встречалось за период оккупации. Часто приходил пожилой из комендатуры, садился во дворе и говорил. Мы все молчали, толь­ко наш дедушка иногда сказанет. Отъезжая, этот офицер по­прощался со всеми за руку, а Саше постучал пальцем по лбу, мол, будь умнее.

Саша и еще попадался. Один случай чуть не стоил ему жиз­ни. Пленные катали воду с водокачки для комендатуры, и он ежедневно подползал по полю с картофелем и клал в окошеч­ко что-нибудь из еды, махорку и т. д. Немец обнаружил его, ползущего по-пластунски, подкрался, поймал и стал избивать, как бьют щенков. На крик прибежал полицейский из наших и освободил.

Как-то допрашивал меня офицер, разговаривая чисто по-русски. Это было еще вначале. Работала в аптеке, по заданию партизан от осиповичских групп, из деревни Корытное Самойлович Катя, бывшая лаборантка. И она мне сказала, что у нее брат-летчик, и оставил кожаное пальто. Про пальто узнали партизаны и забрали его. Дошло до этого офицера, что есть у Самойлович пальто. А о том, что взяли партизаны, ему не было известно. Потребовал. Самойловичи признались, что заходили партизаны и т. д. И вот он допрашивал меня, знала ли, что хо­дят к Самойлович партизаны и почему она здесь работает, и кто ее оформил. Оформлена она была по закону. И за то, что я не призналась, что к ней заходили партизаны, он меня стал бить по голове, лицу и так дал под ухо, что сноп искр посыпал­ся из глаз. Я упала, очнулась — его уже не было. Это было в аптеке. Почему не убил, не знаю. Это было в выходной. Когда в начале разговора я спросила: «Где вы так научились