И так было каждый день - Анна Митрофановна Адамович

мать. Вообще-то, никто не видел моих слез — ни мои дети, ни дети других матерей. Всегда присут­ствовала на построениях при уходе на боевые операции. Я уде­ляла всем одинаковое внимание, не отличая своих детей, — благословляя всех.

Чуткость, забота бойцов проявлялась постоянно. Вот, напри­мер, был ранен Женя (Миша Ефименко погиб тогда же). Знал весь отряд, а для меня это было тайной, пока не привезли его в Крюковщину. И тут один из разведки на радостях подошел и говорит: «Все хорошо. Женя уже в Крюковщине. Скоро будет здесь». Недоумение и ужас отразились на моем лице. И тут подходит Голодов. Он стал меня успокаивать, а разведчика пожурил за невыдержанность. Но он ведь не знал, что меня окружили тайной. Ценили меня за врожденную доброту к лю­дям. Я их всех очень любила и жалела, кому постираю, кому зашью. Был доставлен котел по моему заказу, и мы, медработ­ники, кипячением частично избавляли партизан от вшей — пол­ностью невозможно, не было бань, мыла и смены одежды. За эту заботу они нам платили своей чисто детской благодарнос­тью, вниманием, уважением.

В санчасть входили кроме двух врачей Надежда Денисовна, Дора Шпаковская, партизанка 1941 г., которая больше всех ходила с боевыми единицами, Лида Сакович, Вера Романенко, Наташа из Вьюнищ. Очень часто ходили. Я, как старшая по возрасту, меньше ходила, в основном была около больных, раненых. Кроме медработников были в санчасти Михеева Паша, Цибульская Лена, Кожич Лариса, Кожич Груня (мать) и другие. И еще, если санчасть была расположена в деревне прикрепляли местных девушек, как, например, в д. Затишье, д. Meдухово. В Затишье мы расположились в большом доме Сосновских. Это было летом. Были тяжелораненые, как, напр., ранение мочевого пузыря, приспособили бутылочку для отвода мочи. Второй тяжелораненый с сильным ожогом — подрывник. Характерный случай — с разведчиком Степой, раненным в обе ноги. Похоже было на гангрену, высокая температура, разложение со зловонным запахом. Обрабатывала рану я. Зловоние, черви, не все могли молодые справиться и заставить себя обрабатывать такие раны. Ежедневно обкладывали тело душистыми травами, цветами, так как сам больной задыхался, мухи роем вились вокруг него, девушки по очереди сидели, отгоняя их. Кормить приходилось с ложечки. Открылся септический понос, надо было пить побольше кипяченой воды, а он категорически отказывал­ся пить, капризничая и скандаля. В это время мне пришлось уехать с ранеными на аэродром. Вернувшись, вижу радость на лицах Веры Р., Лиды С.: «Слава Богу, что приехали, замучил нас Степа!» Захожу, Степа наш тоже очень рад моему приезду, целует мне руки: «Мамочка, не оставляй меня больше. Они та­кие-сякие, прошу родниковой воды, а они не дают». — «А с какого родника тебе хочется?» — «Да около Глебова — это деревня есть, пошлите разведчика» (его друга). Наливаю сол­датскую флягу воды кипяченой, опускаю на дно колодца, че­рез час она охлаждается. Приносит разведчик вымышленную воду родниковую, пьет наш Степа и наслаждается. И так дол­гое время «возили» воду. Потом он был отправлен за линию фронта, где удачно подлечили ему ноги. Правда, калекой ос­тался, но на своих ногах.

Перевязочный материал готовили из старого холщевого бе­лья, ходили по дворам, собирали, стирали и даже утюжили (это когда жили по деревням), готовили бинты, салфетки, помещали в мешок специальный, клали в чугун эмалированный, ставили в печь, после топки выгребая жар. Это была наша стерилизация. И представьте, обходилось без заражений. Правда, первый слой на раны клали с настоящими стерильными салфетками или бин­тами, но они ценились на вес, как говорится, золота. Правда, был у нас случаи тяжелейшей гангрены обеих ног у партизана Семашко. Он умер.

Лагерь около Круповщины. На рассвете пришли бойцы с операции — были на железной дороге около двух недель. Все были измучены, с потертыми и опрелыми ногами. Работники санчасти стали обрабатывать раны на улице. Все уселись на бревнах. Не успели мы кончить обработку ран, поднялась тревога: «Лагерь окружен немцами». Подвела их к лагерю женщина, мать полицая с близрасположенного гарнизона. Остался один выход — в болото. Тяжелораненых, с помощью бойцов, усадили верхом на лошадей, привязав их на спины, более легкие больные и раненые пошли сами. Вышли по болоту к Касаричам и расположились в жутком, кишащем змеями, ужами месте. По сей день без содрогания не могу вспомнить. Сделали шалаш, расположились. Были с нами бойцы, как охрана. Мы были по одну сторону реки, а по другую стояли немцы. Обнаружив нас, они периодически обстреливали, но мы притаились, как мыши, замаскировав наше месторасположение. Были мы там несколь­ко дней и ночей. И вот в одну из ночей, я спала с краю вдоль так называемой стены шалаша, конечно, не раздеваясь. Вдруг ощущаю: по шее ползет страшное, видимо, уж, будь змея — не избежать бы мне укуса. Но — невероятный ужас, душеразди­рающий крик. И молниеносный прыжок из шалаша. Все подня­лись на ноги, думали, что немцы. Это ощущение испуга, страха, омерзения до сих пор свежо в моей памяти. Не могу без содро­гания видеть простого дождевого червяка, даже от слова «змей» бросает меня в дрожь и оживает то ощущение. В том бою был убит сын Кожич Груни — Володя. Как оплакивала его мать, описать невозможно. И все мы горько и тяжело переносили эту смерть. Саша в тот раз стоял тоже в дозоре. Обошлось поте­рей оружия, за которое хотели покарать его, но пощадили из-за молодости, неопытности. Вскоре он опять обзавелся оружи­ем и стал настоящим бойцом, как и мечтал.

Поездка с Сыроквашиным С. В. — [нач. штаба бригады]. Пос­ле ранения лежал в санчасти, потеряв много крови. Врачи оп­ределили: начальная форма туберкулеза. Кашлял изредка с кро­вянистым выделением. Решили срочно отправить за линию фронта. На вопрос, кого из медработников послать с ним, он ответил: «Анну Митрофановну». Добирались до аэродрома с адъ­ютантом Жоркой Оськиным на подводе, а Сыроквашин — на легковой машине, присланной из штаба соединения. Поселили нас в чистой просторной комнате в одном из домов д. Поречье, прикрепили дойную корову, обеспечили нужными продуктами, прикрепили девушку в помощь. Готовили еду разнообразную и свежую на треножке железной над специальным деревенским каминком — так назывался. Аппетит у больного отсутствовал, появилась апатия к жизни — видимо, из-за диагноза. Не я ему сказала, он сам понял со слов врача Швеца из Минского соеди­нения. Благодаря моему умелому внушению, что эта болезнь не опасна и что излечить ее поможет он сам, выполняя назна­чения врачей. А помощь его — это кушать все приготовленное, да и почаще, не падать духом