Уральский следопыт, 1982-10 - Журнал «Уральский следопыт»

Й видел он теперь еще предел времени.

Вроде бы проявилась впереди некая стена, за которой не будет ни земли, ни сдета, ни звуков. Он открыл этот предел в себе не так давно и теперь привыкал к нему как к реальности своей жизни.

Где-то он прочитал рассуждения о смерти: пустота, нич/го, небытие. Долго думал, постигая смысл этого, и трансформировал вычитанную мысль для себя не как то, чего нет за этим пределом, а что пока есть в его существовании, перед чертою. Так родилось в нем ощущение иределяг, пусть все еще пока призрачного и неведомого по срокам, но неминучего. И потому хотелось еще преодолевать оставшиеся время и пространство, а не только знать о них.

О смерти у него было теперь свое, совершенно ясное представление: это когда человек навечно уйдет в себя, растворится во внутреннем своем свете, просторе и тьме своей, во всем огромном мире своей жизни, который всегда казался беспредельным прежде… Исчезнуть в себе – вот что такое смерть, а не что-то иное, напридуманное молодыми и здоровыми совершенно умозрительно и потому ложно.

У них еще нет чувства предела…

А зная такое о себе, он жил и не боялся тени ее, смерти, близкого крыла.

Оставалось только хоть что-то. еще сделать, кому-то помочь, выложить свою тревогу. О милой внуке Нелли прежде всего.

Савельев вяло тряхнул головой, освобождаясь словно от вдруг пришедших таких мыслей; он же знал, что пришли они потому только, что один в квартире, сумрачно, а за окном, за темным тем лесистым пузырем просвечивает заложенное облаками небо красным чем-то.

И потому еще, что показалось ему вдруг тихо везде. А тишина в этой квартире редкая, только ночью разве что улавливал он ее.

А то все музыка, с той самой минуты, как поднимается Нелька в десять-одиннадцать.

И пусть закрыта ее дверь всегда, но сквозь нее бьются, выползают к нему сквозь щели то крик, то визг, то непонятные заемные слова. И парень с лицом и волосами дикаря кричит не по-русски, завывает и визжит разными голосами.

И сколь в том парне неисчерпаем набор голосов, глушащих и тупящих его, деда Савельева.

Он подошел к окну, стал глядеть во двор. У столика четверо мужчин все еще забивали козла, поодаль две пожилые женщины беседовали, за опушкой акаций чуть белели простыни, где-то там притаился в углу и ящик, на котором поджидал он Симочку, чтобы завести разговор. И все теперь было.

Внизу спешила к дому женщина в плащике, в высокой шляпке с широкими полями.

Конечно, это торопилась домой Ангелина.

Через минуту пробил коротко звонок, но Савельев все равно вздрогнул, хотя стоял тут у двери и ждал. Он открыл.

– Ты один, папа? – спросила дочь, устало сев на пуфик. Савельев опустился на колени, помог ей снять туфли, пододвинул те тапочки, которые предлагал недавно гостье. Потом принял от Ангелины плащик, повесил его в шкаф. Сняв шляпку, дочь поправила перед зеркалом волосы, сказала:

– Я так сегодня устала! Было собрание, я председательствовала, вышла неувязка с выступающими. Пришлось власть употребить, поднять кой-кого. А этот нажим всегда так изматывает… Тянучка какая-то, а не собрание.

– Тогда и тянуть нечего было, – сухо отозвался он. – Прикрыла бы да распустила всех но домам.

– Что ты, разве можно! Да ей в моем это характере, сам знаешь. Раз надо – значит надо. Я выложилась, но все сделала…

– Не иначе как о воспитании молодежи говорили, – предположил он.

– Ты угадал, – устало сказала она. – Очень важный вопрос, Волнующий и сложный. И я…

– Решение приняли?

– Да, развернутое. Проект готовила я, – оживилась Ангелина, – и знаешь, прошел без единой поправки.

– Какие уж поправки, когда и выступать-то не хотели, – он беспричинно начинал сердиться. – Это ты умеешь: решения писать да собрания проводить. Только дома-то кто за тебя решать будет?

Он прошел с дочерью в комнату, сели в кресла к столику. Дочь положила свою теплую руку на его холодную кисть.

– Папа, ты опять начинаешь кипятиться. Не надо.

– Ты бы хоть спросила, дочь где.

– А где она, кстати?

– Где? Увезли. Эти, на «Жигулях» которые, с компанией.

– С Додиком? Так это ж ее друзья.

В комнате стало тихо. Ангелина сидела, откинувшись, прикрыв глаза. Родное милое лицо, удлиненное и чуть бледное, чистый выпуклый лобик, брови с изломом – все, как у матери, и губы она стала сжимать тоже как-то озабоченно и устало; нет, она не живет легко и без забот, вон уж и гнездышки морщин у глаз разлеглись…

Он поднялся, тихо прошел на кухню, поставил на газ чайник, вернулся.

Ангелина, наверное, заснула сидя, потому что дыхание ее стало вдруг тихим и ровным.

Он долго смотрел в бесконечно дорогое лицо, искал черты сходства с Нелькой и почти не находил. Разве что брови у той тоже узкие и одна с изломом.

А остальное, наверное, все отцово.

Неожиданно Геля спросила:

– От Никишева письма не было?

– Нет. Газеты только.

– Уж вернется скоро, – она тряхнула волосами, скидывая с себя дремоту, потерла ладонями щеки, от, чего они чуть порозовели.

– Я поставил чайник, – сказал Савельев.

– Спасибо, папа. Ты что-то хочешь мне сказать еще?

Посмотри это, – он протянул ей записку, ту, что смотрели с Симочкой в Нелькиной комнате.

Мельком взглянув, Ангелина сказала:

– Гаянэ… странное имя. Сразу вспоминаешь балет Хачатуряна. А кто эта Гаянэ?

– Твоя дочь.

– Это что – кличка? прозвище? новое имя?

– Это образ жизни, Геля. Не той Гаянэ, из балета, а нашей.

– Что ты хочешь сказать этим?

– Я полагаю, она не сделала своими руками ни одной полезной вещи.

– У них был в школе труд…

Не заметив ее реплики, он продолжал:

– Я думаю, она ни разу не подметала в квартире и не умеет держать веник. Молодая, здоровая, сильная, и год сидит без дела. Почему ты не устроила ее если не в цех, то хотя бы куда-нибудь в контору? Ведь это не только потому, что где-то не хватает рабочих рук. Это нужно ей самой. Наконец, она будущая мать!

– Что ты, она еще ребенок.

– Перестань, Геля. Ты же отлично понимаешь, что я говорю. Неужели было бы лучше, если бы я сейчас только льстил тебе, говоря, какая Нелли музыкальная, как она развита… Все это есть, но ответь мне: почему она не работает?

– Решила отдохнуть после школы.

– И ты согласилась?

– Да. Я не