Римская история и Плутарх - Алексей Борисович Егоров

Можно оспорить детали этого перечня. Так, мы поставили бы на первое место Союзническую войну (91–88 гг. до н. э.), отмеченную огромными людскими потерями (300 000 человек — Vell., II, 1516) отделили бы «большие» гражданские войны 83–82, 49–44 и 44–40 гг., равно как и войну 3130 гг. от «малых» гражданских войн (87, 78 и 63 гг.) и периодов «смутного времени» 103–100, 88–84 гг. и отнесли бы восстание Спартака (73–71 гг.) к восстаниям рабов, а войны 38–36 гг. и 31–30 гг. — к гражданским. Тем не менее, нельзя оспорить общие тезисы о борьбе «двух Италий», огромных потерях в этих военных конфликтах (как бы их ни называть) и о том, что Рим I в. н. э., как и Греция IV в. до н. э., стоял перед угрозой самоуничтожения. Однако прав и Плутарх. «Ряд» внешних войн выглядит не менее внушительно, а потери в них были достаточно серьезны. Первая волна кризиса вообще полностью состояла из внешних войн и провинциальных восстаний: Испанские войны (154–133 гг.), Третья Пуническая война (149–146 гг.), восстание Лже-Филиппа в Македонии (150–148 гг. до н. э.), Ахейская война (147–146 гг.), Сицилийское восстание рабов (136–132 гг.), а чуть позже — война в Нарбонской Галлии (133–121 гг.) и восстание Аристоника в Пергаме (133–128 гг.).

Новый кризис был вызван уже Югуртинской (111–105 гг.) и Кимврской (113–101 гг.) войнами, равно как и малоизвестной войной со скордисками (107–101 гг.), которые и сформировали марианскую оппозицию. Союзническая война (91–88 гг.) проходила параллельно с Первой Митридатовой войной (89–85 гг.), которая из локальной войны стала глобальной.

Все войны 70–60-х гг. были либо чисто внешними: войны Сервилия в Малой Азии (78–74 гг.), непрекращающаяся война на Балканах (79–71 гг.), Третья Митридатова война (74–63 гг.), либо уже «гибридными», так в восстании Сертория (80–72 гг.) сочетались гражданская война и провинциальное восстание, а в восстании Спартака (73–71 гг.) — рабское восстание и гражданская война. Наконец, в пиратской войне 67 г. сочетались черты восстания в провинциях и социального движения. 70-е гг. стали определенным переломом, когда исчезала грань между гражданской войной, провинциальным восстанием и внешним вторжением.

После чисто внешней Галльской войны (58–51 гг.) последовала «гибридная» гражданская война 4945 гг., которая была гражданской только в 49–48 гг. и, при этом, почти бескровной. На втором этапе (4745 гг.) на арену вышли вассальные цари (Птолемей XIII, Юба и Фарнак) и независимые и полузависимые племена африканских и испанских провинций, которые принимали активное участие и в войне 49–48 гг.

То же самое сочетание внешнего вторжения, провинциальных восстаний и гражданской войны, мы видим и в войнах 44–31 гг. до н. э., из которых собственно гражданской была только война 43–42 гг. (от Мутины до Филипп), а далее следовали Перузийская война 41–40 гг., ставшая последней войной «богатой» и «бедной» Италии, «пиратская война» против С. Помпея (38–36 гг.), большая война с Парфией (42–36 гг.) и Актийская война (32–30 гг.), которую Октавиан не без основания считал bellum externum (войной с внешним противником).

Этот характер кризиса великолепно понимал Юлий Цезарь. Его формула, регулярно цитируемая исследователями[9], «покой для Италии, мир для провинций и безопасность для Империи» (Caes. B. C., III, 57 — quietem Italiae, pacem provinciarum, salutem imperii), означала конец гражданских войн, провинциальных движений и восстаний и внешних вторжений. Опыт действительно показывал, что гражданская война могла превратиться в полномасштабную (примеры 49 и 43–42 гг.) только в условиях ее перенесения в провинции, а любое провинциальное восстание могло быть успешным только при поддержке извне.

Это понимание вполне характерно для всех трудов, ставших нашими источниками, однако мы видим его разные оттенки. Для Цицерона или Лукана гражданские войны 133–31 гг. были конфликтом внутри римского гражданского коллектива, в который были втянуты союзники и подданные Рима, а за ними и внешние силы. Для Аппиана, автора самого большого обзора Союзнической войны (91–88 гг.; App. B. C., I, 39–53) речь шла о социальном «взрыве» в Италии и провинциях, сопровождаемых bella externa. Плутарх шел еще дальше, показав кризис 133–31 гг. как грандиозное наступление варварского мира, которое вызвало и социальный взрыв в провинциях и гражданские войны. Это вызывало разные восприятия ситуации: если для Цицерона трагедией было свержение «свободной республики» и установление тирании и монархии, то для Плутарха и, вероятно, Аппиана, которые отдали дань «республиканскому» почитанию Катона, Цицерона и Брута, более характерно «цезарианское» восприятие — речь шла не о том, кто и как будет управлять Римом, а о том, будет ли он существовать вообще.

Можно видеть и определенную идейную установку. Плутарх очень мало пишет о Союзнической войне, равно как и о гражданской войне 83–82 гг. до н. э., обращая однако большее внимание на репрессии Мария и Суллы (Plut. Mar., 43–44; Sulla, 3132) и в этом тоже был признак времени. Кровавый след Гражданских войн тянулся почти до времени жизни автора. Сначала он проявился в репрессиях времен Тиберия (особенно в 31–37 гг. н. э.), затем — во времена Калигулы (37–41 гг. н. э.) и в кризисе времен Нерона (особенно в 62–67 гг. н. э.) и, наконец, в событиях гражданской войны 68–69 гг., показавшей, что и Империя не застрахована от подобного бедствия. После Веспасиана (70–78 гг.) могло показаться, что Империя все-таки избавилась от этой опасности, однако репрессии Домициана (81–96 гг. н. э.) снова поставили Рим перед подобной угрозой. На сей раз гражданская война «не состоялась». Начался принципат Нервы (96–98 гг. н. э.), а преторианский мятеж 97 г. прекратился после того как Нерва усыновил Траяна, за которым стояла вся римская армия во главе со своим командованием.

Есть основания считать, что Плутарх понимал эту ситуацию, хотя его жизнь протекала в Греции, которая после 40–30-х гг. I в. до н. э. переживала самый долгий в своей истории период мира. Известному в Греции философу, отличавшемуся миролюбием, доброжелательностью и мягкостью, писавшему о древностях, древней истории и литературе, поручили описывать события, которые (в этом едва ли сомневались представители правящей элиты) были «корнем» всего того зла, которое столь подробно описал его современник Тацит.

Траян считал своей миссией не только разгром главных врагов Империи, Дакийского царства, Парфянской империи и германцев, но и полное прекращение тех внутренних конфликтов, которыми столь изобиловал I в. до н. э. с его императорскими репрессиями, придворной борьбой, заговорами, преторианскими путчами и дворцовыми переворотами, способными, как показали события 68–69 гг. н. э., перейти и в настоящую гражданскую войну, сопровождаемую большими провинциальными восстаниями (на сей раз в Иудее и Британии) и неудачными войнами с Парфией и на рейнской границе. Траян (во многом не без оснований) считал, что он, наконец, покончил с тяжелым наследием двух периодов, гражданских войн 133–31 гг. до н. э. и во многом ставшего их продолжением времени Юлиев-Клавдиев и Флавиев (14–96 гг. н. э.). Император сделал это в жизни, нужно было