Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

мужчины имеют любовниц, что их жены знают об этом и совершенно этим удовлетворены и что она не должна протестовать против общепринятого положения вещей.» Тогда принцесса спросила: «И у герцога Орлеанского то же самое?» — «Несомненно, мадам». — «И моя тетя знает об этом?» — «Конечно, мадам! Мадам герцогиня Орлеанская слишком мудрая, чтобы вдаваться в формальности!»[60] Хотя Луи-Филипп вошел в историю, помимо прочего, как король, у которого не было любовниц и который был очень привязан к семье.

Потом принцесса привыкла и искренне любила мужа, с которым, несмотря на разницу в возрасте, они были очень похожи, и брак можно было назвать успешным. В их пристрастиях и характерах было много общего. Их сближал вкус к удовольствиям, любовь к искусству, лошадям и охоте, у них было сходное чувство юмора, непринужденность языка, естественность, простота, полное отсутствие претенциозности. Качества, может быть, не совсем королевские, но вполне подходящие для счастливой жизни...

Мария-Каролина была очень невысокой, всего лишь метр пятьдесят, но была хорошо сложена; со светло-голубыми, немного раскосыми глазами (злые языки утверждали, будто у нее один глаз смотрел на запад, другой — на восток), с очень светлыми волосами, большим ртом, красивыми руками. Умная, с хорошо развитым воображением. Но в ней было больше чувственности, нежели рассудительности, хотя Орлеаны говорили о «расторопности бедняжки Каролины». Она была увлечена романами Вальтера Скотта; любила интригу, но была очень доверчива. Очень щедрая, она тратила без счета, и про нее говорили, что она умрет на паперти. В целом же на нее смотрели как на большого ребенка, жертву страстей, нервную девушку, дитя неуравновешенных родителей.

21 сентября 1819 г. от этого брака родилась девочка, Луиза Мария Терезия. Ожидая ударов пушки, возвещавших об этом радостном событии, старший сын герцога Орлеанского, маленький герцог Шартрский (после того как Луи-Филипп станет королем, к нему перейдет титул герцога Орлеанского), и еще не зная, мальчик это или девочка, будто бы сказал: «Только что родилась или моя жена, или мой король!»[61] Поскольку до этого две беременности герцогини оканчивались выкидышами, это породило сплетни, будто она не способна родить здорового ребенка, и при дворе распространились слухи, что девочка — глухая. Король Людовик XVIII решил это проверить: он приказал принести новорожденную в Тюильри, распорядившись, чтобы ударили в барабаны рядом с его кабинетом. Ко всеобщей радости, малышка буквально подпрыгнула от такой неожиданности![62]

* * *

Зимой следующего года Марию-Каролину ожидало страшное несчастье. Она вообще не выносила парижскую зиму. Выросшая под солнцем Неаполя и Палермо, за три года она так и не привыкла к влажности, туманам, бесконечно-серым дням, необходимости носить декольтированные наряды при жутком холоде. Когда было очень холодно, она покупала на свои деньги дрова с целью распределить их среди бедняков по двенадцати округам Парижа. Ей казалось, что дрова — это самое ценное для них зимой.

В феврале она узнала, что снова ждет ребенка, и врачи запретили ей ездить в карете, подниматься и спускаться по лестнице. Это означало, что не видать ей отныне ни балов, ни приемов, ни охоты. Из развлечений оставалось только лото в Тюильри с вечно печальной герцогиней Ангулемской. Мария-Каролина переживала, что двор будет шептаться, кого она ждет, девочку или мальчика, и очень боялась, что снова родится дочка. Между тем в Париже, как и по всей Европе, это было время веселого Карнавала, предшествующего Великому посту. Но уже на балу в Елисейском дворце 29 января Шарль запретил Марии-Каролине танцевать столь любимый ею вальс[63].

Между тем герцогу Беррийскому было не до балов и Карнавала. Дело в том, что ему начали поступать письма с угрозами, а однажды в Большой галерее Елисейского дворца без всякой видимой причины упало и разбилось на мелкие кусочки зеркало, в чем сразу увидели дурное предзнаменование.

Поэтому, опасаясь не только за здоровье жены, но и за собственную жизнь, Шарль избегал посещать большие и шумные балы. Однако вечера без гостей казались слишком долгими двум столь темпераментным натурам. Но ведь была Опера! Тогдашняя парижская Опера была маленьким театром, располагавшимся напротив Библиотеки Ришельё, на месте нынешнего сквера Рамё. У супругов был свой вход в театр, и они могли прийти на спектакль и уйти с него незамеченными. Особенно хотелось посетить Оперу Шарлю, ведь 13 февраля, а это было «жирное воскресенье», там танцевала его подруга Виржини Орей. Как пишет французская исследовательница Лор Ильрен, между ними было принято следующее правило: если она ему подаст условный знак со сцены, то он сможет навестить ее после спектакля.

В антракте они нанесли визит своим кузенам Ор-леанам, находившимся в соседней ложе; а в самом начале второго акта, как пишет Л. Ильрен, Виржини со сцены подала знак, и Шарль поспешил проводить Марию-Каролину, якобы заботясь о том, что ей пора спать. Герцогиня де Гонто, гувернантка дочери Марии-Каролины, в своих воспоминаниях писала, что герцогиня, почувствовав усталость, сама попросила отправить ее домой, не дожидаясь окончания балета. Но мадам Гонто эту трагическую историю изложила со слов самой герцогини Беррийской[64].

Ровно в одиннадцать вечера быстрым шагом герцог Беррийский вышел из театра, чтобы проводить супругу. Как внимательный муж, он помог Марии-Каролине подняться в карету. Он вышел из театра без пальто; его сопровождали граф де Менар[65]и адъютант Шуазёль. Повернувшись от кареты и уже намереваясь вернуться в театр, Шарль не заметил тень, переметнувшуюся от стены в его сторону, и тут же получил удар кинжалом в грудь. По словам мадам де Гонто, он сумел вытащить орудие убийства из раны и протянул Менару с криком: «Меня убили! Этот кинжал вошел мне прямо в сердце!»[66] Мария-Каролина из кареты услышала этот ужасный крик и тут же бросилась к мужу. Убийцу быстро задержали, им оказался шорник Луи Лувель. Он попал в руки мальчишки, служащего кафе, которое снабжало Оперу лимонадом: французы пили этот освежающий напиток даже зимой.

Раненого герцога перенесли в театр, в вестибюль перед его ложей, а потом переместили в маленький салон, расположенный за нею. Вскоре туда прибыли герцог и герцогиня Орлеанские, герцог и герцогиня Ангулемские, герцог Бурбон[67], отец герцога Беррийского граф д'Артуа, а также священник, епископ Шартрский, которого настойчиво звал умирающий. Все это время в зале играла музыка[68]. Потом прибыла герцогиня де Гонто с дочерью герцога и герцогини, а затем умирающий попросил жену, чтобы она позволила прийти дочерям Эми Браун. Мария-Каролина, как писала мадам де Гонто, якобы сказала: «Пусть они придут! Я хочу вам доказать, что не