Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

оставлю их!», а когда девочек привели, пообещала Шарлю быть для них матерью. Уже начало светать, когда в театр прибыл Людовик XVIII; глава правительства Эли Деказ, опасаясь покушений, всячески задерживал отъезд короля из Тюильри. Королю Мария-Каролина сказала, что решила удочерить девочек, и он тут же заявил, что делает их графинями[69]. Все это время несчастная принцесса держалась очень мужественно, и только во дворце дала волю слезам, выразив свое горе так, как это умеют делать итальянки...

Тело герцога Беррийского было перенесено в Лувр, и там в течение целой недели власти и парижане могли с ним проститься. Это был единственный «дивертисмент», разрешенный в городе, все спектакли были отменены. Сад Тюильри, обычно открытый для публики, был закрыт. Лувель был гильотинирован на Гревской площади 6 июня 1820 г.

* * *

В ночь с 28 на 29 сентября Мария-Каролина родила мальчика. Как и положено в королевских семьях, при свидетелях: ими король назначил маршала герцога де Куани и маршала герцога д'Альбуфера[70]. Имя ребенку выбрали заранее: Генрих Богоданный, герцог Бордоский. Имя — в честь короля Генриха IV, родоначальника династии Бурбонов. Дело в том, что в годы Реставрации активно развивалась легенда о «добром короле Анри». Король Людовик XVIII, придя поздравить Марию-Каролину с рождением ребенка, взял его на руки и сказал: «Это — для мня!»; потом подошел к герцогине, протянул ей бриллиантовый букетик и произнес: «А это — для вас». А ребенку, как в свое время новорожденному Генриху Бурбону, омочил губы вином, произведенным из винограда сорта «Юрансон». Потом король показал новорожденного герцога Бордоского толпе парижан, собравшейся под окнами Марии-Каролины в саду Тюильри[71]. Этот светловолосый малыш, который будто бы стал прототипом Маленького принца Антуана де Сент-Экзюпери, должен был восстановить престиж монархии Бурбонов, что было не под силу самому Людовику XVIII.

Мария-Каролина стойко выдержала клевету, распространяемую сторонниками младшей ветви династии (они утверждали, что это не ребенок герцога Беррийского). Как писала герцогиня де Гонто, герцог Орлеанский, явившийся посмотреть на новорожденного, тут же спросил герцога д'Альбуфера: «Вы уверены, что это ребенок герцогини Беррийской?»[72] Дело в том, что герцог Орлеанский, как лицо очень заинтересованное (он ведь тоже был претендентом на трон), среди прочих «высоких» гостей должен был присутствовать при рождении ребенка. Граф д'Артуа просил герцога Орлеанского прибыть в Пале-Роаяль, но герцогиня родила чуть раньше предполагавшегося срока, и князю Жюлю де Полиньяку только и оставалось, что сообщить герцогу Орлеанскому о счастливом событии. Поэтому герцог Орлеанский и его супруга Мария-Амелия были в полной уверенности, что их обвели вокруг пальца, и все это было инсценировкой[73].

Как бы то ни было, оба этих события, гибель мужа и рождение сына, сделали Марию-Каролину самой популярной в королевской семье. Она притягивала к себе людей, в отличие от бессильного Людовика KVIII и его брата, графа д'Артуа, купавшегося в собственном величии и формировавшего вокруг себя маленький кружок конспираторов; в отличие от герцогини Марии-Терезии Ангулемской, холодность которой отталкивала от нее даже ее самых страстных сторонников. Мария-Каролина была матерью «чудесного ребенка»[74], на которого возлагали надежды легитимисты; ее сравнивали с Девой Марией, а общественное мнение создало вокруг нее ореол славы.

Как отмечал советский исследователь Л. Гроссман, «по всей ее маленькой фигуре была разлита раздражающая чувственность южанки и какая-то капризная страстность, кружившая головы всем придворным ее свиты. Не даром Шатобриан назвал ее впоследствии итальянской канатной плясуньей»[75].

В 1824 г. умер король Людовик XVIII и на престол взошел его брат и свекор Марии Каролины Карл Х. Герцогиня Беррийская настояла, чтобы к ней перешел титул Madame (хотя так по традиции при Старом порядке именовали жену старшего брата короля). Не чувствуя себя уютно в Тюильри, с трудом вынося придворный этикет, она создала свой двор, окружив себя молодыми и жизнерадостными людьми: кутюрье, художниками, владельцами модных бутиков; покровительствовала моде и театру, сама была очень музыкальна. Еженедельник «La Mode», основанный Эмилем де Жирарденом в 1829 г., выходил под ее патронажем[76]. Герцогиня содействовала созданию нового театра — «Жимназ драматик» (1820), или Театра Мадам, как его называли, где ставили комедии-водевили в стиле скорее либерально-буржуазном, нежели консервативно-дворянском. Еще она любила балы, устраиваемые в Пале-Роаяль ее тетей Марией-Амелией Орлеанской, с которой она была очень дружна в детстве, до замужества Марии-Амелии и ее отъезда во Францию. Она любила балы-маскарады, и на балу 1829 г. предстала в образе Марии Стюарт; устраивала уличные спектакли и сельские праздники. Каждый год она организовывала такой сельский праздник в честь святого Генриха в своем рамке Рони.

Принцесса очень любила этот замок, подаренный ей герцогом Беррийским в 1818 г. Эта бывшая резиденция герцога де Сюлли была расположена в Рони-сюр-Сен, на левом берегу Сены, по дороге из Парижа в Руан. В память о покойном муже Мария-Каролина создала там богадельню и часовню. Она привела в порядок парк и замок, расширила его, чтобы там можно было принимать многочисленных гостей, собрала прекрасную коллекцию произведений искусства, а также библиотеку, насчитывавшую 8 тыс. книг[77].

Принцесса обожала Нормандию и каждое лето ездила в Дьепп, привлекая своей простотой местных жителей и вводя среди аристократов моду на морские купания. Как писала мадам де Буань, Мария-Каролина «всегда была очень смелой. Она любила и искала опасности, часто доходя в этом до безрассудства». Она совершала морские прогулки, предпочитая шторм, грозивший смыть моряков с палуб, выбирала самых необузданных лошадей, самые сложные дороги, — в общем, любила все те препятствия, которые обычно женщинам свойственно избегать[78]. Герцогиня прекрасно держалась в седле, стреляла из ружья, фехтовала в мужском костюме, мастерски владела пистолетом. Она знала толк в лошадях и любила появляться в сопровождении крупных борзых, легавых или шотландских овчарок[79]. В Рони она любила охотиться в компании своей подруги графини Фелиции де Ла Рошжаклен, которая станет ее единомышленницей в 1832 г. во время восстания[80].

Можно сказать, что и в Рони, и в Дьеппе она вводила в моду свой собственный стиль, не совпадавший с традиционными представлениями об образе и стиле жизни королевской семьи. Мария-Каролина была не совсем обычной, «хрестоматийной» принцессой. Как писала мадам де Буань, которая, как мы помним, очень неоднозначно относилась к Марии-Каролине, «плохо понимая обязанности, налагаемые на нее ее высоким статусом, она никогда не задумывалась о том, какая это тяжелая профессия — быть принцессой в девятнадцатом веке, и извлекала из своего положения только развлечения и удовольствия»[81]. Представляется, что мадам де Буань была не совсем справедлива к герцогине. То, что Мария-Каролина прекрасно понимала свои