Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

И Людовик XVIII, и Карл Х знали об изменениях в поведении жителей Запада. Они знали о жестких упреках, адресованных им Вандеей и эмигрантами, в том, что они не пришли им на помощь. Чтобы заставить вандейцев забыть эту ошибку, принцы дома Бурбонов решили посетить регион. Однако цель не была достигнута: они прибыли в Вандею, не обретя славы, а тень недоверия так и осталась на челе династии. Первым был герцог Бурбон, находившийся в эмиграции при герцоге д'Артуа, который в начале Ста дней, вместо того чтобы сражаться с Наполеоном, обратился в бегство. Он вернулся в Вандею в первые месяцы второй Реставрации и пришелся не по душе местным жителям, в том числе и потому, что был глуховат. Кроме того, испортило впечатление о нем неприятное совпадение: в день его прибытия в Нант туда вошли пруссаки.

Несколько месяцев спустя прибыл герцог Ангулемский. Но и его визит оказался безуспешным. Он не сделал ни одного широкого жеста, не произнес ни одного доброго слова, а только призвал платить налоги и забыть прошлое. Это не могло понравиться ни бывшим комбатантам, ни их детям, гордившимся подвигами своих отцов, воспоминания о которых свято хранились в семьях. Принца прозвали «торговцем забвением».

Посетила эти места и герцогиня Мария-Терезия Ангулемская. «Прославленная страдалица», как ее назвал Шатобриан, она навсегда осталась в прошлом. Даже лицо ее всегда сохраняло трагическое выражение. 18 сентября 1823 г. она прибыла в Бурбон-Вандею. Толпа ее приветствовала криками «Ура!», однако герцогиню, казалось, ничто не радовало, и она оставалась абсолютно безучастной к происходившему. Она так и не нашла нужных слов и с ледяным молчанием прошла сквозь удивленную толпу[82].

Из всех вояжей только один имел результат — путешествие герцогини Беррийской[83]. Удивительно, что оно подействовало не столько на жителей региона, сколько на саму путешественницу. 20 июня 1828 г. принцесса прибыла в Сомюр, на следующий день была в Анжере, потом отправилась в Бретань, посетила Нант. Именно тогда в ее душе зародилось стойкое ощущение, что вандейцы готовы, как и в 1793 г., с оружием в руках защищать дело Бурбонов. Окруженная толпой, опьяненная энтузиазмом жителей и возгласами «Ура!», она в ответ кричала: «Мои друзья, если новые несчастья вновь потрясут нашу прекрасную родину, это среди вас я буду искать убежища! Вместе с вами я завоюю трон для моего сына!»[84] Она поверила, что увидела воспрянувшую духом Вандею, не заметив, что люди, с которыми она встречалась, были стариками. Она слышала шум канонады и мушкетов, воинственные речи, но не понимала, что все это было по большому счету парадными декорациями[85]. Для нее Вандея 1828 г. ассоциировалась с Вандеей 1793 г., а ее политическую эволюцию она признавать отказывалась.

Подготовка восстания

Прошло два года. В июле 1830 г. в Париже разразилась революция. Когда двор Карла Х, собравшийся в замке Сен-Клу, был охвачен паникой, именно она, маленькая женщина, которой еще не исполнилось тридцати двух лет, пыталась сопротивляться. Историографы приписывают ей слова, которые она якобы произнесла, падая на колени перед королем: «О, какое это несчастье — быть женщиной!»[86] Она потребовала у Карла Х разрешения идти в Вандею; тот ответил отказом, заявив, что не согласится отправить туда своего внука при подобных обстоятельствах. Тогда герцогиня предложила отправиться с сыном в парижскую Ратушу, надеясь, что народ, увидев маленького принца, растрогается и выступит в защиту его прав. Карл Х отклонил и это предложение. Как писала мадам Адель де Буань, такой поступок мог бы поставить короля в затруднительное положение[87]. Действительно, что бы произошло, если бы герцогиня Беррийская исполнила свое желание направиться в Вандею? Поражение 1832 г. ответило на этот вопрос. Однако Шатобриан впоследствии считал инициативу герцогини Беррийской скорее своевременной. Он писал, что «если бы в эту пору возможно было опросить каждого француза в отдельности, вероятно, большинство отдало бы голос за Генриха V»[88]. Потом герцогиня переоделась в мужской костюм и, вооруженная пистолетами, явилась к Карлу Х, заявив, что намеревается в таком виде предстать перед войсками и призвать их к защите законной власти. Король, находившийся в этот момент с одним из своих приближенных, герцогом де Майе, по словам мадам де Буань, спросил у него: «Как ты ее находишь?» И тот будто бы ответил: «Отвратительно, сир». Однако старый монарх был слишком подавлен, чтобы воспринимать порыв своей невестки всерьез[89]. Герцогиня де Гонто в своих мемуарах приводит другую версию событий: Мария-Каролина пришла к королю в одежде для верховой езды с двумя маленькими пистолетами за поясом и на вопрос свекра, чем вызван такой наряд, ответила: «Это для того, чтобы защитить моих детей, если потребуется». Карл Х лишь ласково похлопал невестку по плечу и улыбнулся[90].

Как уже отмечалось, король отказался от престола в пользу сына Марии-Каролины, своего внука, герцога Бордоского, при регентстве Луи-Филиппа Орлеанского, а 7 августа Палата депутатов предложила герцогу Орлеанскому корону. Тот немедленно провозгласил, что ни он, ни Мария-Каролина не могли быть регентами Генриха V, поскольку лидеры «Трех славных дней» в большинстве своем решительно выступали за то, чтобы избавиться от Бурбонов. К этому добавлялась антипатия, которую Луи-Филипп испытывал по отношению к герцогине Беррийской. Как отмечает французский исследователь Ж.-Ж. Брежеон, Луи-Филипп и прежде не испытывал особой симпатии к племяннице своей супруги, говоря, что у нее была «сумасшедшая и пустая голова». Ее сына, своего конкурента, он воспринимал как ребенка со слабым здоровьем, малообразованного. Уже потом Луи-Филипп отмечал: «При его малейшей колике меня бы заподозрили в том, что я его хотел отравить. И если бы он умер, меня бы в этом обвинили»[91].

Что касается жены Луи-Филиппа, королевы Марии-Амелии, то она в беседе с Шатобрианом в дни Июльской революции заявила: «Господин де Шатобриан, вы плохо знаете мою племянницу: она так легкомысленна... бедняжка Каролина!..»[92] Ее сострадание к «бедняжке Каролине» появится позже, и она сделает все, чтобы гарантировать целостность ее имущества в ссылке[93].

Британский посол сэр Карл Стюарт без согласования с премьер-министром герцогом Артуром Веллингтоном отправил одного из своих подчиненных, полковника Карадоса, к Луи-Филиппу, чтобы просить его позволить оставить герцога Бордоского во Франции. Луи-Филипп согласился, но с единственным условием — без его матери, что было равнозначно отказу.

В результате Карл Х отправился в Великобританию. 16 августа королевская семья поднялась на борт пакетбота «GreatBritain». Этот пароход,