Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

Главным спонсором операции был знаменитый банкир Габриэль Уврар, финансист Наполеона. Герцогиня выставила на продажу свои драгоценности и коллекцию картин. У португальского короля она получила займ в 40 тыс. франков. Король Сардинии, Карл-Альберт, Вильгельм I Голландский, герцог Брауншвейгский и другие монархи также оказали ей помощь. Но герцогиня рассчитывала не только на денежную помощь европейских монархов. Она надеялась, что как только она окажется на территории Вандеи, испанцы пересекут Пиренеи, Австрия, Пруссия и Россия перейдут Рейн и сметут режим Луи-Филиппа[120].

Только 17 июня 1831 г. герцогиня Беррийская покинула Бат и должна была направиться в сторону Ниццы, где ее ожидали другие заговорщики. Но в Ниццу она не прибыла; пытаясь запутать агентов Луи-Филиппа, она высадилась в Роттердаме, пересекла Южную Германию и достигла Генуи, где взяла имя герцогини Саганы. Однако французским властям было хорошо известно о ее перемещениях.

Она направилась в Рим, потом провела несколько дней в Турине, где думала привлечь на свою сторону Карла-Альберта, короля Сардинского королевства, а потом направилась в Неаполь к своему брату.

Центром деятельности принцессы стала Масса-ди-Каррара в герцогстве Модена, где она остановилась у герцога Моденского. Сюда ей приходили сотни писем. Легитимисты, зная о ее решимости продолжать борьбу, налегли на перья. Ее звали, в ней нуждались; герцогине повторяли, что только Вандея до сих пор осталась ей верна, и только ей, Вандее, хранившей так много живых воспоминаний, можно было доверить судьбу претендента на престол. Некоторые из этих писем были подписаны Ша-тобрианом, другие — Беррье, писавшим герцогине: «Поспешите приехать, иначе мы начнем восстание без вас...»

Между тем восстание все не начиналось, и Бертье, обескураженный, временно отошел от дел; руководство перешло к Бурмону. Сомнения в лагере легитимистов усиливались. Их главный орган, «La Gazette de France», к концу 1831 г. отказалась от тактики насильственных действий. Тех, кто колебался, прозвали «панкалье» (pancaliers), от вандейского названия сорта капусты без сердцевины[121].

Таяли и надежды на помощь заграницы. Бертье писал герцогине: «Все то, что я узнал от членов дипломатического корпуса в Париже, не вселяет оптимизма... Они хотят надеяться, что нынешнее правительство сможет остановить революционный пыл, они его воспринимают как единственно возможное во Франции... и полагают, что нация поддержит его в случае враждебных действий»[122].

Сами вандейцы тоже были не готовы к восстанию. 24 сентября 1831 г. в Вандее, в замке Ла Фетельер, состоялось собрание, на котором выступил один из лидеров заговорщиков, Шарль-Атаназ де Шаретт, сообщивший о высадке принцессы. Многие вандейские лидеры заявили, что они не готовы действовать и что надо подождать.

Если в январе 1831 г. Бертье рассчитывал на 60 тыс. человек, то спустя некоторое время речь шла уже о 25 тыс. добровольцев. Но это не убавило оптимизма. Графиня Фелиция де Ла Рошжаклен писала, что в первый день, может быть, только треть решится на восстание, но после успехов уже две трети населения будут готовы взяться за оружие, и на третий день, если новости будут благоприятными, поднимется все население[123]. 30 августа 1831 г. герцогиня Беррийская сообщала Бертье о словах графини Ла Рошжаклен, что Вандея готова к восстанию и что промедление смерти подобно[124].

Как видим, легитимисты рассчитывали на эффект «снежного кома» и натиск. Они надеялись, что армия, пусть и реорганизованная Луи-Филиппом и очищенная от сторонников Карла Х, перестроится, когда придет время, как и высшая администрация, префекты и жандармерия. Такая манера мыслить характерна для заговорщиков всех времен. Конспираторы живут в виртуальном мире, принимают желаемое за действительное, не думая о трудностях и рассчитывая исключительно на кинетическую энергию своего предприятия и помощь высших сил.

Конечно, неправильно утверждать, будто легитимисты жили исключительно иллюзиями. Сторонники старшей ветви Бурбонов начали возвращаться в Париж. В крупных городах, например в Лилле, Бордо, Лиможе, Тулузе, Нанте, Руане, действовали легитимистские фракции, часто обладавшие народной поддержкой. В Лиможе легитимисты могли рассчитывать на среду фарфорщиков, в Бордо — на коммерсантов и судовладельцев, связанных с колониальной торговлей. В Лионе и Лилле можно было надеяться на ассоциации взаимопомощи, созданные местной аристократией. В Лионе легитимистское движение существовало в виде респектабельного умеренного консерватизма, готового сотрудничать с любым правительством, поддерживающим общественный порядок. Однако главным оплотом легитимизма были малые города, названные Бальзаком «маленькими провинциальными Сен-Жерменскими предместьями». Они были в Туре, Провансе, в других областях, названия которых Бальзак не удосуживается привести. «В центре главного города одной из наименее значительных префектур Франции», — так начинается его «Музей древностей».

На средиземноморском Юге и в Лангедоке тоже были сторонники Генриха V, и этот легитимизм встречался как в деревнях, так и в городах. Английский исследователь Теодор Зелдин называет легитимизм южных областей, живших своей застарелой враждой, реакционным или контрреволюционным[125]. Марсель в этом плане можно считать образцовым легитимистским городом, поскольку там легитимизм объединял как простой народ, так и негоциантов, промышленников и судовладельцев. Но эти легитимисты были сторонниками законного пути, а не заговора. В 1834 г. в Марселе было избрано 17 депутатов-легитимистов[126]. Именно от этого округа Беррье постоянно выдвигался в парламент, где отстаивал либеральную интерпретацию легитимизма.

Однако в целом, как уже отмечалось, легитимисты были заговорщиками. И в этот раз они сделали ставку на заговор, вошедший в историю как «заговор улицы Прувер». «Замысел романтический; все как в XVI столетии, в эпоху Борджиа, флорентийских Медичи и Медичи парижских — все, за исключением людей», — как отзывался о нем Шатобриан[127]. Заговорщики хотели захватить Тюильри в момент Карнавала, в ночь с 1 на 2 февраля 1832 г. Предполагалось, что после ужина близ церкви Святого Евстахия и рынка, покончив с винами, заговорщики проникнут в галерею Лувра и, проследовав в полночь между двумя рядами шедевров, заколют злодея-узурпатора прямо на балу. Ужин состоялся; однако полиции было заблаговременно известно об этом мероприятии. Во время провозглашения тостов в зал ворвались полицейские и арестовали всех заговорщиков.

Разоблачив «заговор на улице Прувер», правительство пришло к выводу, что легитимисты больше делали ставку на терроризм, нежели на гражданскую войну. Однако в целях предосторожности на Запад были направлены войска, которые должны были успокоить местность. К началу 1832 г. Луи-Филипп уже не так опасался сторонников Генриха V, как республиканцев и особенно холеры[128].

Эта неудача не смутила отважную герцогиню. Наоборот, манера сначала действовать, а потом мыслить очень ей импонировала. Она рассматривала восстание в Вандее как воплощение в жизнь исторического романа, и, как свидетельствует легенда, успела повидалась с Вальтером Скоттом, который умер 21 сентября 1832 г.[129]