Восстание в Вандее 1832 года, или Авантюра герцогини Беррийской - Наталия Петровна Таньшина

его королевстве, под предлогом того, что климат Шотландии не подходил здоровью Карла Х. В действительности, наметившееся франко-английское сближение вызывало опасения, что семья Карла Х будет под постоянным наблюдением[143]. Однако, когда под именем барона Фалленстейна в начале марта 1832 г. Рошешуар прибыл в Гаагу, Вильгельм, незамедлительно приняв его и заверив в наилучшем расположении к Карлу Х и его семье, дал понять, что момент для выступления неподходящий. Французская и голландская армии готовы были начать военные действия. После революции 1830 г. в Брюсселе и отделения Бельгии от Нидерландского королевства бельгийская проблема обсуждалась за столом переговоров в Лондоне, а Франция активно выступала в защиту Бельгии. Иными словами, Рошешуар получил отказ[144].

Из Гааги, также инкогнито, Рошешуар отправился в Лондон. Герцог де Гиш в письме от 24 марта инструктировал генерала: «Вам следует оставаться как можно меньше на Блэк-Буль. Сразу по приезде возьмите фиакр, прикажите ехать на Принцесс-стрит, 50, назвав адрес громко, так, чтобы все слышали. Как только кучер тронется, прикажите ему ехать в отель Симпсон, на Куин-стрит, где я снял вам жилье на имя барона Фалленстейна. Только некоторые лица будут в курсе этого дела и прибудут к вам в отель. Сообщите мне о своем приезде, как только будете в Симпсон-отеле, но не раньше... Подпись: G.»[145]

На исходе третьего дня пребывания в Лондоне, под покровом ночи, Рошешуар отправился в Эдинбург, к приближенному Карла Х, герцогу де Блакасу. Тот был осведомлен о дружбе Рошешуара с графом Алексеем Федоровичем Орловым, продолжавшейся еще со времен службы Рошешуара в штабе императора Александра I. Орлов был в это время в Лондоне, и Рошешуар виделся со своим другом. Блакас поручил Рошешуару написать Орлову письмо, дабы узнать о намерениях императора Николая I. Вот этот текст, написанный 26 марта 1832 г. и одобренный Карлом Х: «Я надеюсь, мой дорогой Орлов, что Вы уже вернулись из своего долгого путешествия и что радость вновь оказаться среди близких не заставила Вас забыть о несчастных изгнанниках, о которых я говорил Вам накануне моего отъезда из Лондона. Я также надеюсь, что Вы не забудете о своем обещании ходатайствовать перед императором о том, что в случае неудачи им будет обеспечена протекция... Осторожность обязывает их защищаться не только против действий, но и против намерений английского правительства, тесно связанного с Луи-Филиппом. Великодушное сердце императора не сможет, я в этом убежден, отказать им в помощи, заботе и поддержке. Я давно и навсегда привязан всем сердцем и душой к моим легитимным принцам, я прекрасно знаю, что это больше не в моде, но это первородный грех, который будет меня сопровождать до последнего вздоха. Напишите мне, или позвольте мне Вам написать, или дайте мне услышать слова утешения и поверьте мне, преданному Вам до конца жизни, графу Рошешуару»[146].

Тем временем в Эдинбург от герцогини Беррийской было доставлено письмо, которое она намеревалась передать императору Николаю. Герцогиня надеялась на поддержку со стороны России и призывала к этому государя. Нужен был доверенный человек, который мог бы доставить письмо в Россию и переговорить с Николаем Павловичем. Выбор пал на генерала Рошешуара. Вот как он сам писал об этом: «Мое знание русского языка, мои личные контакты с лицами, приближенными к императору, позволяли мне выполнить эту миссию. Я получил твердые инструкции передать письмо Мадам только лично императору или условленному лицу»[147]. Однако в Петербурге Рошешуар оказался только в августе...

Холера

1832 год для Луи-Филиппа был очень напряженным не только из-за восстания в Вандее. В свое время французский историк Лука-Дюбретон посвятил этому году замечательный очерк, озаглавленный «Великий страх 1832 года» с подзаголовком: «Холера и бунт». Это является свидетельством того, что для данного историка эпопея герцогини Беррийской отходит на второй план по сравнению с эпидемией холеры и республиканскими восстаниями. В мятежах 5 и 6 июня, окончившихся массовым кровопролитием, участвовали легитимистские агенты-провокаторы. Из всех этих происшествий восстание герцогини Беррийской имело наименьшие жертвы[148].

Александр Дюма так описал приход эпидемии в Париж: «По улицам бежали люди, спеша вернуться домой, с криками: «Холера! Холера!», как семнадцать лет назад кричали: «Казаки!»» Больной, точнее, «приговоренный к смерти», умирал за три часа, а то и того меньше[149]. С 1829 по 1837 гг. холера унесла жизни примерно 16 тыс. парижан, а пик эпидемии пришелся на апрель-май 1832 г. Газеты сообщали, что в день тогда умирало по 700–800 человек, а в середине апреля — и до тысячи, и Париж, по словам Дюма, мог превратиться в «огромную скотобойню». Из окна своего дома на улице Сен-Лазар он видел, как каждый день пятьдесят-шестьдесят катафалков направлялись на кладбище Монмартр... Холера свирепствовала от Фландрии до Руссильона. То, что холера охватила Париж, не могло не отразиться на политической жизни. В то же время в обществе царило разобщение, опасаясь болезни, люди боялись покидать свои дома. «О, кто видел Париж в это время, не забудет его никогда, с его нестерпимо голубым небом, сияющим солнцем, пустынными променадами, безлюдными бульварами, улицами, переполненными катафалками и призраками». По словам Дюма, создавалось ощущение, будто в Париже в это время умирали только от холеры. Смерти были настолько скоротечны и неожиданны, что, как с горькой иронией отмечал писатель, при расставании следовало, на всякий случай, говорить не «до свидания», а «прощай».[150]

Поскольку медики и власти, несмотря на все прилагаемые усилия, никак не могли повлиять на ход эпидемии, стали раздаваться призывы к насилию. В одной из листовок были такие слова: «Возьмите двести голов в палате пэров, сто пятьдесят в палате депутатов, такие, какие вы желаете: Перье, Себастьяни, Аргу, Филиппа (имеется в виду король Луи-Филипп и известные политики тех лет. — Н. Т.) и его сыновей, покатайте эти головы по площади Революции, и воздух Франции очистится. Подпись: Июльский укрощенный (имеются в виду жертвы Июльской революции 1830 г. — Н. Т.)»[151].

Французов охватил массовый психоз. Как всегда в подобных случаях, стали распространяться слухи об отравителях в лице евреев (одного из них линчевали), псевдоврачах или сестрах милосердия, хотя, как писал Дюма, врачи были героями, а сестры — святыми или мученицами[152]. В смертельном заговоре обвиняли республиканцев, шуанов, богачей, священников, «врагов Июльской революции» и даже само правительство. Якобы власти намеренно отравили воду в городских фонтанах и вино в бочках виноторговцев, дабы прекратить быстрый рост населения столицы[153]. Легитимистские листовки объясняли эпидемию просто: «божественная холера» — это наказание Парижу за его коррупцию и «брутальные наслаждения»