Ребекка - Александр Науменко

Когда Ребекка заняла место для дачи показаний, она была воплощением срежиссированной скорби. Одетая в скромное темное платье, с минимумом макияжа и четками, сжатыми в руке, она выглядела не как светская львица, а как измученная прихожанка. Ее допрос вел второй адвокат, чья манера была мягкой и сочувствующей.

— Миссис Гроссман, — начал он тихо. — Пожалуйста, расскажите присяжным, что вы помните о вечере 29 сентября 2020 года.

Женщина сделала глубокий, дрожащий вдох и поднесла к глазам платок, хотя слез еще не было.

— Это был… обычный вечер, — начала она срывающимся голосом. — Мы со Скоттом поужинали. Я выпила один коктейль «Маргарита».

— Один? — мягко переспросил прокурор. — Официант утверждает, что вы заказали больше двух.

— Да, больше двух, — поправилась она. — Простите, я все путаю. Моя память… после случившегося… она как в тумане. Я помню, что мы поехали домой. Я не считаю, что это была гонка. Мы просто ехали… может быть, немного быстрее, чем следовало.

— Что произошло на Триунфо Каньон Роуд?

Ребекка закрыла глаза. Плечи затряслись.

— Я не знаю. Я не видела. Внезапно… раздался страшный взрыв. Яркая вспышка. Я подумала, что взорвалась моя машина. Что в меня кто-то врезался сзади. Подушка безопасности ударила меня по лицу… В ушах звенело, в носу был этот ужасный запах… Я думала, что умираю.

Она говорила, обращаясь к присяжным, устанавливая зрительный контакт с самыми сочувствующими лицами. Она не упоминала детей. В ее рассказе не было никаких мальчиков. Была только она. Ее страх, ее боль, ее шок.

— Прокурор Кастро будет утверждать, что вы видели детей и не затормозили. Это правда?

— Нет! — воскликнула она, и по ее щекам наконец покатились слезы. — Клянусь Богом, я никого не видела! Если бы я увидела ребенка на дороге, я бы скорее направила машину в стену, я бы отдала свою жизнь, чтобы спасти его! Я сама мать! Я основала фонд, который спасает детей!

Это был ее козырь, и она разыграла его с максимальным драматизмом.

Когда за перекрестный допрос взялся прокурор Кастро, тон резко изменился.

— Миссис Гроссман, ваш автомобиль протащил тело восьмилетнего Джейкоба Искандера более чем на 30 метров. Вы хотите сказать, что ничего не почувствовали? Ни удара, ни толчка?

— Был один удар, взрыв! — рыдала она. — Я не знала, что это было!

— Ваш автомобиль остановился не потому, что вы затормозили, а потому, что сработала автоматическая система безопасности. Ваш первый звонок был не в 911. Он был вашему мужу. Почему?

— Я находилась в панике! Я не знала, что делать! Мой муж врач, я подумала, он мне поможет…

— Поможет с чем, миссис Гроссман? С разбитой машиной? Ведь в разговоре с ним и позже в звонке в 911, который сделал он, вы ни разу не упомянули возможность того, что сбили людей. Вы говорили только: «Моя подушка безопасности сработала». Почему?

— Я была в шоке! Я не понимала, что происходит!

Она отвечала на каждый вопрос потоком слез и причитаний о собственном страхе. Это было высокомерное горе, горе человека, возмущенного не тем, что он сделал, а тем, что его посмели судить. Нарциссизм не позволял ей по-настоящему признать вину. В ее мире, даже в этот момент, в центре трагедии находилась она. Ее шок, ее страх, ее испорченный вечер, ее разбитая машина. Мальчики Искандер были лишь ужасным недоразумением, которое случилось с ней.

Судебный процесс близился к своему завершению. Защита решила разыграть свою последнюю, самую рискованную и эмоциональную карту. В один из последних дней слушаний адвокат Ребекки снова вызвал ее для дачи показаний, но на этот раз тема была совершенно иной. Речь шла не об аварии. Речь шла о ее жизни.

— Миссис Гроссман, — начал адвокат мягко, почти отеческим тоном. — Мы много говорили о событиях 29 сентября. Но я хочу, чтобы присяжные поняли, кем вы являетесь. Не могли бы вы рассказать нам о своем детстве?

Ребекка сидела, опустив глаза. Она молчала так долго, что в зале повисла напряженная тишина.

— Я… — наконец прошептала женщина. — У меня не было детства.

— Что вы имеете в виду?

Она сделала судорожный вдох.

— Мой дом никогда не был безопасным местом. Он был… Хаотичным. Моя мать… у нее были свои проблемы. Мужчины постоянно менялись. Никогда не имелось стабильности, не было защиты.

Она говорила тихо, с долгими паузами, и присяжные наклонялись вперед, чтобы расслышать слова.

— Вы подвергались насилию в детстве, миссис Гроссман? — прямо спросил адвокат.

Ребекка зарыдала. На этот раз ее слезы выглядели иначе. Не театрально, а как-то глухо, безнадежно.

— Да, — выдавила она сквозь рыдания. — Всем видам. Эмоциональному. Физическому. И… сексуальному.

В зале пронесся тихий вздох. Семья Искандер сидела неподвижно. Лицо Нэнси было непроницаемым, а Карим медленно покачал головой, не веря в цинизм происходящего.

— Можете ли вы рассказать об этом подробнее? — настойчиво, но деликатно продолжал адвокат.

— Когда мне было… Не помню, восемь или девять лет… у мамы был сожитель. Он… Он заходил в мою комнату, когда мамы не было дома. Он делал со мной вещи, которые маленький ребенок не должен даже знать. Я кричала, но никто не приходил. Мама говорила мне, что я все выдумываю, что я хочу разрушить ее счастье.

Она говорила сбивчиво, перескакивая с одного воспоминания на другое. О том, как ее избивали за малейшую провинность. О том, как ее оставляли одну на несколько дней. О постоянном чувстве страха и брошенности.

— Психологи, которых мы привлекали, — вмешался адвокат, обращаясь к присяжным, — диагностировали у миссис Гроссман тяжелую форму комплексного посттравматического стрессового расстройства. Это результат десятилетий насилия.

Он снова повернулся к Ребекке.

— Миссис Гроссман, как это расстройство влияет на вас сегодня? Как вы реагируете на шок, на ужас?

— Я отключаюсь, — ответила она, глядя в пустоту. — Это защитный механизм, который выработался еще в детстве. Когда происходит что-то невыносимо страшное, я… диссоциирую. Мой разум просто уходит. Будто это происходит не со мной, а с кем-то другим, а