Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

class="a">[5], хаусанцы с Золотого Берега Африки[6], суданские фуззи-вуззи[7], киприоты, гонконгцы[8], жители Ямайки, охотники за головами с острова Борнео, австралийцы и канадцы – все они прошествовали по Мэлл под аплодисменты восторженной публики, которой принадлежали их земли. Для англичан, столпившихся по краям Мэлл, как и для многих поколений их потомков, это была ожившая мечта, и вот теперь им предстоит лишиться и ее. Эра империй миновала, и именно с исторической неизбежностью этого факта предстояло смириться пассажиру “остина”, который ехал по пустынной аллее, некогда служившей ареной для стольких грандиозных церемоний.

Пассажир откинулся на сиденье. В это праздничное утро он собирался созерцать совершенно иные виды, а именно – залитые солнцем швейцарские горные склоны. Но срочный вызов нарушил его отпускные планы: пришлось спешно добираться до Цюриха, откуда самолет Королевских ВВС доставил его на базу Нортхолт.

Автомобиль свернул с Парламент-стрит вправо, в узкий проулок, и оказался перед самой известной дверью в мире – то был вход на Даунинг-стрит, 10. Шесть лет весь мир ассоциировал этот скромный дверной проем с фигурой человека в черной шляпе-хомбурге на голове, с сигарой во рту и тростью в руке. Второй рукой он показывал “V” – “мы победим”. Отсюда Уинстон Черчилль руководил двумя сражениями: против стран “оси” и за сохранение Британской империи.

Теперь за дверью поджидал новый премьер-министр – профессор-социалист, о котором Черчилль отзывался уничижительно: “скромный человек, у которого масса причин для скромности”.

Расчленение империи было частью программы, с которой глава лейбористов Клемент Эттли выиграл выборы. Эттли – как и остальная Англия – считал, что начало этому неизбежному историческому процессу должно положить признание независимости огромной густонаселенной территории от Хайберского перевала до мыса Коморин. Британская Индия – явление и великое, и позорное – была фундаментом и оправданием империи, ее главным достижением и предметом неустанных забот. Индия со своими бенгальскими уланами и разряженными в пух и прах махараджами, охотой на тигров и полями для конного поло, шелковыми пагри[9] на шлемах, маленьким виски на закате[10], чайными плантациями с инспекторами в бунгало[11], раззолоченными королевскими слонами, аскетами-садху, супом маллигатони[12] и спесивыми белыми дамами воплощала имперский идеал. Статный контр-адмирал прибыл на Даунинг-стрит, чтобы с этим идеалом покончить.

Лорд Фрэнсис Альберт Виктор Николас Маунтбеттен, граф Бирманский, в свои 46 лет был одним из самых прославленных людей в Англии. На знакомом миллионам читателей бульварных газет лице этого высокого, больше шести футов ростом, человека никак не отразились испытания последних шести лет: его черты оставались идеально правильными. По-прежнему густые черные волосы, оттенявшие голубые глаза, в это январское утро делали его как минимум на пять лет моложе, а фигура по-прежнему отличалась стройностью: одни мускулы, ни грамма жира.

Маунтбеттен прекрасно понимал, зачем его вызвали в Лондон. В последние годы войны он командовал союзными войсками в Юго-Восточной Азии, а после возвращения на родину нередко консультировал премьера по вопросам, связанным с той частью континента, где ему довелось воевать. При последней встрече вопросы главы кабинета касались главным образом Индии, хотя там никаких вооруженных операций как раз не велось. У молодого адмирала возникло “нехорошее предчувствие”. И, как выяснилось, не зря. Эттли предлагал ему пост вице-короля Индии – высочайший пост в империи. Из вице-королевского кабинета целая плеяда государственных мужей вершила судьбы пятой части человечества. Однако Маунтбеттену вовсе не предлагалось управлять: ему нужно было принести самую страшную жертву, какую только мог представить себе англичанин, – отказаться от Индии.

Адмирала подобная миссия совершенно не привлекала. Он признавал, что британцам настала пора отпустить Индию на свободу, но мысль о том, что разорвать вековые узы, связывающие Британию с оплотом империи, предстоит именно ему, вызывала горячий протест. В надежде отбить у Эттли всякое желание с ним связываться, адмирал выдвинул массу условий, существенных и несущественных, – от количества секретарей, которых дозволялось взять с собой, до использования личного самолета модели “Авро Йорк”, бортовой номер MW102, который в свое время выделили ему как главнокомандующему. Эттли, удивительным образом, соглашался на все. И вот теперь, входя в зал заседаний кабинета, Маунтбеттен понимал, что только чудо может помешать Эттли взвалить на него Индию.

Человек, который поднялся ему навстречу – с землистым лицом, неаккуратными усами, в мешковатом, не знавшем утюга твидовом костюме, – всем своим видом напоминал тот серый и мрачный пейзаж, который встретил адмирала в Лондоне. На первый взгляд ничто не могло выглядеть более абсурдно, чем премьер-лейборист, предлагающий блестящему аристократу, игроку в поло и члену королевской семьи занять важнейшую должность в империи, которую лейбористы поклялись разрушить.

Но Маунтбеттен, как доказывали ордена на его флотском мундире, был не просто героем светской хроники. И если в глазах публики он оставался столпом истеблишмента, то в правящих кругах они с супругой слыли опасными радикалами. Командуя азиатским фронтом, он имел шанс столкнуться с самыми разными националистическими движениями, и мало кто в Великобритании сумел разобраться в них лучше. Он имел дело со сторонниками Хо Ши Мина в Индокитае, Сукарно в Индонезии и Аун Сана в Бирме, с китайскими коммунистами в Малайе и своевольными профсоюзами в Сингапуре. Осознав, что за ними будущее, Маунтбеттен старался договориться с этими людьми, а не устроить расправу, как предлагали его подчиненные и союзные командующие. Но в Индии, если он бы он согласился туда отправиться, предстояло иметь дело с самым первым и самым необычным из таких движений. За четверть века ловко задуманной агитации и протестов его руководители добились от величайшей империи в истории того самого решения, которое партия Эттли намеревалась теперь претворить в жизнь: уйти из Индии по своей воле, не дожидаясь, пока колониальные власти окажутся сметены восстаниями и волной исторической закономерности.

Ситуация в Индии, заговорил премьер-министр, осложняется с каждым днем. Настало время действовать, причем без промедлений. Тончайшая ирония судьбы состояла в том, что в этот критический момент, решившись наконец дать Индии свободу, Британия не в состоянии была придумать, как именно это сделать. Самая славная страница британской истории в Индии грозила превратиться в чудовищный, лютый хаос. Британии удалось подчинить себе Индию и править ею без лишних кровопролитий, особенно по колониальным меркам. Однако теперь, когда она готова была мирно отступить, дело могло обернуться взрывом насилия, способным затмить все, что страна повидала за три с половиной столетия британского владычества.

Корень проблемы лежал в вековом противостоянии между 300 миллионами индуистов и 100 миллионами мусульман. Традиционные религиозные распри, искусно подогреваемые британской привычкой разделять и властвовать, дополнительно усугублялись