Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

экономическими противоречиями. Конфликт уже дошел до стадии кипения: лидеры 100 миллионов индийских мусульман требовали положить конец тому самому единству, которого британцы добивались с таким трудом, и выделить им собственное исламское государство – в противном случае, как они утверждали, может разразиться самая кровопролитная гражданская война в истории Азии.

Партия Национального конгресса, представлявшая интересы 300 миллионов индуистов, не менее категорично отказывалась от святотатственного раскола, грозящего непоправимо изувечить страну. Англичане оказались между двух огней. Их попытки разрешить непримиримые, по всей видимости, противоречия раз за разом терпели крах. Положение стало настолько отчаянным, что действующий вице-король – фельдмаршал Арчибальд Уэйвелл, решительный и честный вояка, – в конце концов порекомендовал правительству Эттли решиться на крайние меры: если ничто не поможет, англичанам нужно “уйти из Индии спокойно, на своих условиях, исходя из собственных интересов, а все попытки противодействия рассматривать как акты агрессии, на которые будет дан сокрушительный ответ британских сил”.

Британия и Индия уже находятся на грани катастрофы, сообщил Эттли Маунтбеттену. Так больше не может продолжаться. Немногословный, болезненно косноязычный Уэйвелл не сумел найти общего языка со словоохотливой индийской стороной. Тут нужен свежий подход, новое лицо – иначе катастрофа неминуема. Каждое утро в министерство по делам Индии поступает свежая пачка телеграмм, извещающих об очередной вспышке необъяснимого насилия и дикости в очередной точке субконтинента. Занять вице-королевское кресло – ваш священный долг, заявил Эттли[13].

При этих словах премьера Маунтбеттена охватило предчувствие беды. Он по-прежнему считал всю затею с Индией “провальной”, ценил и уважал Уэйвелла и не раз обсуждал с ним сложившуюся ситуацию, когда бывал в Дели в качестве верховного главнокомандующего союзных войск на Юго-Восточно-азиатском театре военных действий.

“Ведь по существу Уэйвелл прав, – рассуждал Маунтбеттен. – Если у него не вышло, к чему вмешиваться мне?” Но постепенно становилось ясно, что деваться некуда. Придется ему, при всем нежелании, согласиться на провальную должность и загубить заработанную за годы войны безупречную репутацию. Но если Эттли намерен загнать его в угол, придется настоять на таких полномочиях, которые дадут хоть малейший шанс на успех. Общение с Уэйвеллом позволило составить некоторое представление о необходимых мерах. Он, так и быть, готов рассматривать предложение Эттли, но при одном условии: если правительство во всеуслышание объявит конкретный срок окончания британского владычества. Только тогда, полагал Маунтбеттен, скептически настроенная индийская интеллигенция поверит, что англичане действительно уходят, и внушит своим лидерам, что договариваться нужно срочно и безотлагательно[14].

Во-вторых, он потребовал карт-бланш на выполнение доверенной ему миссии без консультаций с Лондоном, а главное – без постоянного вмешательства метрополии. Правительство Эттли обозначит цель, но путь к ней он будет прокладывать сам, единолично командуя на своем корабле.

– Не станете же вы требовать полномочий, которые поставят вас выше правительства его величества? – переспросил Эттли.

– Боюсь, сэр, что именно этого я и потребую, – откликнулся Маунтбеттен. – Как вести переговоры, если кабинет постоянно дышит в спину?

Ответом ему было потрясенное молчание. Маунтбеттен с удовлетворением наблюдал за лицом Эттли, до которого постепенно начинала доходить вся непомерность выдвинутых требований. А вдруг еще удастся отвертеться?

Но премьер-министр со вздохом согласился и на это. Спустя час Маунтбеттен, ссутулившись, покинул Даунинг-стрит. Он понял, что обречен стать последним вице-королем Индии и подписать приговор мечтам тысяч соотечественников. Садясь в машину, он вдруг подумал, что ровно семьюдесятью годами ранее, практически минута в минуту, под стенами Дели его прабабку торжественно провозгласили императрицей Индии. Собравшиеся на церемонию махараджи молили небеса о том, чтобы “власть и владычество” королевы Виктории “длились во веки веков”. И вот теперь, в это унылое новогоднее утро, ее правнук собирается назначить день, когда “во веки веков” оборвется.

Величайшие свершения в истории порой начинаются с малого. Британская колониальная сага, которую Луису Маунтбеттену предстояло завершить, началась с каких-то жалких пяти шиллингов: ровно настолько подорожал фунт перца, на который, как и на прочие пряности, держали монополию голландские каперы. Возмущенные таким произволом, 24 сентября 1599 года двадцать четыре лондонских торговца собрались в покосившемся здании на Леденхолл-стрит, в какой-то миле от того места, где произошла встреча Маунтбеттена с Эттли. Они намеревались создать скромную торговую фирму с начальным капиталом в 72 тысячи фунтов, которые внесли 125 пайщиков. Этими людьми двигали простейшие соображения выгоды. Их предприятие, получившее название Ост-Индской торговой компании, постепенно разрасталось и эволюционировало, пока не превратилось в величайшее порождение имперской эпохи – Британскую Индию. 31 декабря 1599 года[15] королева Елизавета I подписала патент, даровавший компании исключительные права на торговлю со всеми землями, лежавшими к востоку от мыса Доброй Надежды, первоначально – сроком на 15 лет. Спустя восемь месяцев 500-тонный галеон “Гектор” бросил якорь в небольшой гавани Сурат к северу от Бомбея. Так 24 августа 1600 года[16] англичане добрались до легендарных берегов Индии, к которым стремился Христофор Колумб, когда случайно открыл Америку. Поначалу делегация не отличалась представительностью – она состояла из одного-единственного человека, капитана “Гектора” Уильяма Хокинса – сурового мореплавателя, скорее пирата, чем землепроходца. И тем не менее, наняв отряд из четырех дюжин телохранителей-пуштунов, Хокинс двинулся вглубь мифических земель, которые так волновали умы елизаветинской эпохи. Он ожидал увидеть россыпи рубинов величиной с голубиное яйцо, неисчерпаемые залежи перца, имбиря, индиго и корицы, деревья с листьями, способными укрыть целую семью, и магический эликсир из слоновьих тестикул, дарующий вечную молодость.

На пути капитана до Агры ничего подобного не встретилось, однако все тяготы пути искупил прием у Великого Могола. Капитана доставили пред светлые очи правителя, по сравнению с которым королева Елизавета могла показаться скромной сельской помещицей. Император Джахангир, четвертый в династии Бабуридов, со своими 70 миллионами подданных был самым богатым и могущественным монархом мира.

Первый англичанин при его дворе получил щедрый дар, который, вероятно, огорчил бы 125 достойных пайщиков Ост-Индской компании: Джахангир сделал Хокинса своим придворным и подарил ему самую прекрасную наложницу из собственного гарема, к тому же христианку, армянского происхождения. По счастью, этим щедроты не исчерпались – нанимателям капитана явно пришелся бы по сердцу следующий шаг Джахангира, который подписал императорский фирман, дарующий Ост-Индской компании право открыть факторию к северу от Бомбея.

Компания поспешила воспользоваться дарованными ей привилегиями, и вскоре уже по два корабля в месяц разгружали горы специй, каучука, сахара, шелка-сырца и муслина в доках по берегам Темзы и отплывали обратно с полными трюмами товаров английских мануфактур. Золото рекой хлынуло в сундуки удачливых пайщиков, чья прибыль составляла до 200 процентов за рейс.

Мачты галеонов Ост-Индской компании замаячили на горизонте у берегов