Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Глава 2

“Один иди, один иди”

Шрирампур, округ Ноакхали. Индия, 1 января 1947

За шесть тысяч миль от Даунинг-стрит, в дельте Ганга, к северу от Бенгальского залива, на земляном полу деревенской хижины потянулся, разминаясь, старик. Пробил полдень. Как и всякий день в этот час, он взял у помощника мокрый полотняный мешок с лечебной грязью: грязь протекала, на ткани проступали пятна. Старательно разложив мешок на животе, старик взял второй, поменьше, и водрузил себе на лысую голову.

Лежа на полу, он казался особенно маленьким и хрупким. Но внешность обманчива: сухонький семидесятисемилетний старичок со своими грязевыми припарками сделал для свержения власти англичан больше, чем кто-либо. Именно из-за него британскому премьеру пришлось отправить правнука королевы Виктории в Нью-Дели, на поиски способа дать Индии свободу.

Мохандас Карамчанд Ганди – кроткий пророк самого странного освободительного движения в мире – был мало похож на революционера. Под боком у него лежала тщательно отполированная вставная челюсть, которая использовалась исключительно во время еды, а рядом – очки в стальной оправе, сквозь которые он обычно смотрел на мир. Он был совсем крохотный – каких-то пять футов ростом, 114 фунтов веса. Ноги и руки длинные, как у подростка, когда туловище не успевает догонять конечности. Лицо – от рождения некрасивое: большая голова, уши растопырены, как ручки у сахарницы. Нос, подпертый широкими, грубыми ноздрями, торчит крючком над жидкими седыми усами. Из-за беззубых челюстей большой рот с полными губами кажется впавшим. И все же лицо Ганди излучало своеобразную красоту. Оно было удивительно живым: будто в волшебном фонаре, на нем мелькали тени настроений и искорки озорного юмора.

Братоубийственному веку Ганди предложил альтернативу – учение ненасилия, ахимсу. Именно так он и повел народ за собой: изгоняя англичан из страны путем нравственной борьбы, а не вооруженного восстания; молитвами, а не пулеметным огнем; презрительным молчанием, а не грохотом терактов.

Пока в Западной Европе раздавались разглагольствования демагогов и срывались на визг диктаторы, Ганди сеял брожение в массах самого густонаселенного государства в мире, не повышая голоса. Он призывал людей встать под свои знамена, не обещая им ни власти, ни славы; напротив, он предупреждал: “Те, кто пойдут со мной, должны быть готовы спать на голом полу, носить грубую одежду, питаться простой, не слишком аппетитной едой и даже мыть уборные”. Вместо ярких мундиров с бренчащими медалями он предлагал последователям грубую одежду из домотканого полотна. Зато эта одежда сразу бросалась в глаза и сплачивала людей не меньше, чем коричневые и черные рубашки поборников европейских тиранов.

Со своими сторонниками Ганди общался простейшим способом: он вел обширную переписку и разговаривал – с учениками, с участниками молитвенных собраний, с делегатами партии Конгресса. Он не прибегал ни к одному из приемов оболванивания масс, свойственных демагогам и доктринерам. Но его послание разошлось по всей стране, невзирая на отсутствие современных средств связи, потому что он обладал даром покорять сердца самыми элементарными действиями – и все его действия были неординарны. В стране, терзаемой регулярными неурожаями и голодом, самой результативной техникой Ганди стал пост – лишение себя пищи. Он посрамил англичан водой и пищевой содой.

Одержимая богами Индия распознала в его худосочной фигуре и гениальной интуиции настоящего Махатму – “великую душу” – и пошла за ним. Он был, несомненно, одним из самых ярких деятелей своего века. Последователи считали его святым. Английские бюрократы, чье изгнание он значительно ускорил, считали его лукавым политиканом, дутой фигурой, псевдомессией, чьи ненасильственные демонстрации всегда заканчивались насилием, а смертельные голодовки неизменно прекращались на пороге смерти. Даже добродушный Уэйвелл, вице-король, которого Маунтбеттену предстояло сменить, видел в нем достойного ненависти “зловредного, старого интригана <..> хитрого, упрямого, деспотичного и лживого”: “истинной святости в нем вряд ли наберется хоть толика”.

Мало кто из англичан, имевших дело с Ганди, сумел оценить его, и почти никто не понял. Подобное замешательство объяснимо: сочетание духовного величия и озабоченности мелочами обескураживало. Он был вполне способен прервать серьезные государственные переговоры речью о пользе сексуального воздержания или ежедневной клизмы с солевым раствором.

Говорили, что, куда бы Ганди ни отправился, столица Индии перемещается за ним. В этот новогодний день столицей Индии была крохотная бенгальская деревушка Шрирампур, где Махатма лежал с грязевыми припарками, управляя огромным континентом безо всякого радио, электричества или водопровода, в 30 милях хода от ближайшего телефона и телеграфа.

Округ Ноакхали, где находился Шрирампур, считался одним из самых труднодоступных мест в Индии: мозаика крохотных островков среди заболоченной дельты Ганга и Брахмапутры общей площадью каких-то 40 миль, где скучилось больше двух с половиной миллионов человек, на 80 % – мусульман. В их стиснутые протоками, реками и каналами деревни приходилось добираться на паромах, приводимых в движение вручную, или по шатким веревочным, бревенчатым, бамбуковым мостам над бурной водой.

Первый день нового, 1947 года в Шрирампуре должен был, по идее, принести Ганди большую радость: ведь он был в шаге от достижения главной цели своей жизни – независимости Индии.

Однако Ганди, практически одержавший победу, пребывал в отчаянии. И в деревушке, где он устроился на ночь, на каждом шагу было видно почему. Шрирампур был одним из тех непроизносимых названий, которые фигурировали в телеграммах, ежеутренне летевших из Индии и ложившихся на стол Эттли. Распаленные фанатичными лидерами и рассказами о расправах индуистов над их единоверцами в Калькутте, местные мусульмане – равно как и остальные мусульмане Ноакхали – внезапно ополчились против немногочисленных односельчан-индусов. Они убивали, насиловали, грабили и жгли, заставляли одних соседей есть мясо священных коров, пока другие в ужасе спасались бегством через рисовые поля. От половины домов в Шрирампуре остались одни обгорелые руины. Даже хижина, где сейчас лежал Ганди, была частично уничтожена огнем.

В Ноакхали имели место отдельные вспышки, но было ясно, что подспудно тлеющие страсти готовы охватить пламенем весь субконтинент. Эти-то ужасы – вдобавок к прежним погромам в Калькутте и новым, в Бихаре на северо-западе, где теперь уже индуисты, находясь в большинстве, жестоко травили мусульманских соседей, – и заставляли Эттли так торопиться с отправкой в Нью-Дели нового вице-короля.

Из-за них же Ганди оказался в Шрирампуре. Зрелище соотечественников, которые накануне победы, обезумев, накинулись друг на друга, разрывало сердце Махатмы. Пройдя за ним весь путь к независимости, они так и не поняли сути ненасилия – великого учения, которое и привело их к успеху. Мир только что пережил холокост и оказался перед ядерной угрозой – Ганди