Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

субконтинент, зависела от благополучия их стад. Раввины древней Иудеи запретили пастве прикасаться к мясу свиньи, спасая людей от губительного трихинеллеза, а древнеиндийские садху объявили корову священным животным, чтобы даже в голодные годы уберечь стада, которые обеспечивали выживание всего народа.

В итоге к 1947 году Индия обладала самым большим в мире – и самым бесполезным – поголовьем крупного рогатого скота: 200 миллионов, по корове на каждую пару жителей субконтинента. Коров насчитывалось больше, чем – на тот момент – людей в Соединенных Штатах. 40 или 50 миллионов волов запрягали в повозки и плуги, а остальная скотина – числом сто с лишним миллионов – не приносила решительно никакой пользы, только бродила неприкаянной по полям, деревням и городам Индии. День за днем неутомимые коровьи челюсти перемалывали еду в количествах достаточных, чтобы досыта накормить 10 миллионов индийцев, существовавших на грани голода. Казалось бы, совершенно естественно ради собственного выживания пожертвовать бессмысленной тварью. Но суеверие настолько укоренилось, что, даже умирая от голода, индийцы щадили коров, и те продолжали влачить свое никчемное существование. Даже Ганди уверял, что, защищая коров, мы защищаем Божий промысел.

Для мусульман сама мысль о том, что человек может опуститься до почитания бессловесной твари, казалась отвратительной. Они испытывали извращенное удовольствие, прогоняя жалобно мычащие стада к бойне мимо индуистского храма. Многие тысячи людей погибли заодно с животными в беспорядках, неизбежно следовавших за такими диверсиями.

Англичане умудрялись поддерживать между сторонами хрупкое равновесие, а заодно использовали их противостояние в собственных целях – так было проще управлять. Борьба за независимость изначально занимала исключительно интеллектуальную элиту, внутри которой индуисты и мусульмане способны были отринуть былую рознь, чтобы вместе отстаивать общее будущее. И это согласие, парадоксальным образом, нарушил именно Ганди.

В истово религиозной стране борьба за независимость неминуемо должна была принять форму священной войны. Ее и затеял Ганди: самый терпимый человек на свете, абсолютно лишенный каких бы то ни было религиозных предрассудков. Он отчаянно стремился подключить мусульман к своей кампании на каждом ее этапе, но искреняя, глубокая вера была неотъемлемой частью его натуры. И деятельность Индийского национального конгресса поневоле приняла религиозный оттенок, к которому мусульмане не могли не относиться с настороженностью.

Их подозрения только укрепились, когда узколобые члены Конгресса на местах стали отказываться делить с соперниками немногие доступные при британском правлении выборные должности. Постепенно в мусульманских умах возник и окреп призрак независимой Индии, где индуистское большинство сметет и задавит противников, приговорит к безгласному существованию бесправного меньшинства в стране, которой некогда управляли их могольские предки.

Выходом могло бы стать создание отдельного исламского государства. Идея независимой нации индийских мусульман впервые была изложена на четырех с половиной страницах машинописи в невзрачном кембриджском коттедже по адресу Хамберстон-роуд, 3. Их авторство принадлежало сорокалетнему магистранту, индийскому мусульманину по имени Рахмат Али; текст был датирован 28 января 1933 года. Предположение, будто Индия является единой нацией, – “нелепая выдумка”, утверждал Али. Он призывал создать исламское государство из северо-западных, преимущественно мусульманских краев: Панджаба, Кашмира, Синда, Белуджистана, Северо-Западной пограничной провинции. Али даже придумал для своей нации имя: названия провинций сложились у него в аббревиатуру “Пакистан” – “земля чистых”. Завершалось рассуждение пламенной, хоть и не вполне уместной метафорой: “Мы не станем распинать себя на кресте индуистского национализма”. Мусульманская лига, выражавшая чаяния националистически настроенных собратьев по вере, подхватила идею Рахмата Али – и постепенно эта идея овладела массами, в немалой степени из-за шовинизма лидеров Конгресса, которые были в основном индуистами и не намеревались уступать ни пяди своим врагам-иноверцам.

Событие, послужившее катализатором и превратившее противостояние индусов и мусульман в кровавую вражду, произошло 16 августа 1946 года, всего за пять месяцев до того, как Ганди пустился в свое искупительное паломничество. Местом действия стала Калькутта – второй по величине город британской Индии, заслуживший репутацию столицы насилия и дикости. Многие поколения англичан считали Калькутту с ее Черной дырой[34] воплощением индийской жестокости. Как заметил один местный житель, родиться неприкасаемым в калькуттских трущобах – вот где настоящий ад. Эти трущобы славились самой высокой в мире плотностью населения, самыми зловонными лужами нечистот и самыми нищими индусскими и мусульманскими кварталами, перемешанными безо всякой системы.

16 августа на рассвете орава мусульман, охваченная квазирелигиозным экстазом, вырвалась из своей части трущоб, размахивая дубинками, железными прутьями, лопатами и прочими орудиями, способными проломить человеческий череп. Они откликнулись на призыв Мусульманской лиги, объявившей 16 августа Днем прямого действия в надежде доказать Конгрессу и англичанам, что мусульмане готовы “при необходимости добиваться Пакистана самостоятельно с помощью прямых действий”.

Они яростно набрасывались на любого индуса, попавшегося на их пути, избивали до полусмерти и бросали умирать в сточные канавы. В небо со всех сторон потянулись столбы черного дыма: горели индусские базары.

Некоторое время спустя из индуистских кварталов выбежали толпы мстителей, готовые разделаться с любым встречным мусульманином. Ни разу за всю свою бурную и кровавую историю Калькутта не переживала столь страшных, исполненных чудовищной злобы суток. Подобно мокрым бревнам, десятки раздувшихся трупов плыли по течению Хугли к морю. Еще больше трупов, как правило, изуродованных до неузнаваемости, валялось на улицах города. Слабые и беззащитные, как водится, страдали больше всего. Был перекресток, где толпа индусов напала на мусульманских возниц-кули. Так они и лежали, забитые до смерти, но все еще запряженные в свои повозки. К тому моменту, когда бойню удалось остановить, в Калькутте хозяйничали стервятники. Мерзкими серыми стаями они носились над городом, время от времени ныряя вниз: их пир составляли 6 тысяч погибших.

Великая калькуттская резня, как назвали позже эти события, изменила течение индийской истории. За ней потянулись массовые беспорядки в Ноакхали – куда приехал Ганди, – в Бихаре и на другой стороне субконтинента, в Бомбее.

То, чем мусульмане грозили годами – если им не дадут собственное государство, всю Индию захлестнет волна насилия, – внезапно сбылось самым кошмарным образом. Жуткий призрак гражданской войны замаячил у Ганди перед глазами; в джунгли Ноакхали он забрался, подгоняемый прежде всего ужасом.

Для другого деятеля – хладнокровного, блестящего адвоката, который в течение четверти века был главным соперником Ганди со стороны мусульман, – трагедия обернулась орудием, способным расколоть Индию.

История – если только не в версии его собственных последователей – так и не присудит Мухаммаду Али Джинне место, которого он заслуживал. Однако в первый день 1947 года именно в его руках, а не в руках Ганди или кого бы то ни было еще лежал ключ к будущему Индии. Именно с этим суровым и непримиримым мусульманским