Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

человека на Луне. Из Швейцарии он выписал скорострельную зенитную установку, способную противостоять пикирующим бомбардировщикам типа “Юнкерсов”, а потом месяцами пытался заставить недальновидное флотское начальство, пусть и против воли, ее внедрить.

Он с нарастающей тревогой следил за приходом к власти Гитлера и перевооружением Германии. Не менее внимательно, хоть и с более глубокой болью, он наблюдал за происходящим в стране, которая свергла с престола его обожаемого дядюшку Николая II. В течение тридцатых годов Маунтбеттен с супругой все меньше времени проводили за танцами и все больше – в попытках открыть друзьям и политикам глаза на назревающую угрозу.

25 августа 1939 года Маунтбеттен с гордостью принял командование свежесошедшим со стапелей эсминцем “Келли”. Спустя несколько часов по радио объявили, что Гитлер и Сталин подписали пакт о ненападении. Капитан “Келли” сразу сообразил, чем это чревато. Он приказал команде вкалывать день и ночь, не покладая рук, чтобы корабль мог выйти в море не за положенные для подготовки три недели, а гораздо быстрее.

Девять дней спустя, когда разразилась война, командир “Келли” cо всеми своими матросами в заляпанной спецовке свисал на канатах с борта эсминца, покрывая корпус слоем свежей краски. Уже на следующий день они вышли в море и ввязались в бой с немецкой подлодкой.

“Я никогда не прикажу вам покинуть корабль, – поклялся Маунтбеттен экипажу. – Мы оставим это судно в единственном случае – если оно уйдет под воду”.

“Келли” сопровождал конвои через Ла-Манш, выслеживал подлодки в Северном море, прорывался сквозь туман и эскадрильи немецких бомбардировщиков в устье норвежского Намс-фьорда на выручку к 6 тысячам выживших в битве при Нарвике. В устье Тайна эсминец повредил корму, торпеда в Северном море разорвала котельное отделение в клочья. Командование отдало приказ затопить судно, но Маунтбеттен отказался: он в одиночестве провел ночь, дрейфуя на покалеченном корабле, а потом с отрядом из 18 добровольцев вернул его в порт на буксире.

Годом позже, в мае 1941 года, ирландское везение изменило “Келли” у берегов Крита. Бомба угодила прямиком в погреб с боеприпасами – корабль затонул за считаные минуты. Маунтбеттен сдержал слово: он оставался на капитанском мостике до тех пор, пока эсминец не перевернулся, потом вынырнул на поверхность и несколько часов подбадривал уцелевших, измазанных мазутом членов экипажа, когда они цеплялись за единственную надувную шлюпку, а немцы обстреливали их на бреющем полете: моряки согревались, распевая во все горло “Польку пивной бочки”.

Маунтбеттена за его эскапады на “Келли” наградили орденом за боевые заслуги, а сам корабль удостоился посмертной славы в фильме “Там, где мы служим”, который снял приятель командира Ноэл Кауард.

Спустя пять месяцев Черчилль стал подыскивать храброго молодого офицера, чтобы поставить его во главе штаба межвойсковых операций и поручить разработку тактики и техники рейдов, способных вернуть союзникам континент. Тут-то премьер и вспомнил про Маунтбеттена. Так нашлось идеальное применение его неповторимой смеси безрассудной отваги и любознательности. Маунтбеттен объявил, что рассмотрит любые предложения, и в его ставку валом повалили изобретатели, ученые, инженеры, гении и шарлатаны. Некоторые затеи – типа плавучих непотопляемых аэродромов в виде айсбергов из морской воды с 5-процентной добавкой древесной массы – оказались все-таки диковаты. Но там же был разработан “Плуто” – подводный трубопровод, проложенный по дну Ла-Манша; сконструированы сборные гавани “Малберри”, а также ракетные катера и десантные баржи, которые в конце концов и помогли осуществить высадку в Нормандии. Руководителю штаба все это принесло беспрецедентное для его сорока трех лет назначение на пост верховного главнокомандующего союзными силами в Юго-Восточной Азии.

Теперь, готовясь к самой ответственной и сложной миссии за всю свою карьеру, Маунтбеттен находился на пике умственной и физической формы. Морские сражения и высокий пост приучили его быстро принимать решения и проявили природные лидерские качества. Он не был ни философом, ни абстрактным мыслителем, но обладал острым аналитическим умом, отточенным годами напряженной работы. В нем не было ни капли англосаксонского уважения к умению достойно проиграть. Он предпочитал выигрывать. Однажды на заре карьеры он с огромным отрывом выиграл флотскую регату, обучив свою команду усовершенствованной технике гребли, которая позднее подверглась критике. В ответ Маунтбеттен едко заметил, что, по его сведениям, главная задача – “первыми прийти к финишу”.

Его юношеская веселость со временем превратилась в невероятное обаяние и выдающуюся способность сводить людей вместе.

Один наблюдатель, отнюдь не принадлежавший к числу поклонников лорда Луиса, замечал: “Маунтебеттен при желании уговорит стервятника оставить в покое труп”.

Но самое главное, Маунтбеттен обладал неисчерпаемыми запасами уверенности в себе – качества, которое недоброхоты предпочитали трактовать как тщеславие. Получив от Черчилля предложение поста в Юго-Восточной Азии, он взял двадцать четыре часа на размышление.

– С какой стати, – проворчал Черчилль. – Вы же не думаете, что не справитесь?

– Сэр, – был ему ответ, – у меня врожденная слабость. Я полагаю, что справлюсь с чем угодно.

Весь этот апломб пришелся правнуку королевы Виктории как нельзя более кстати в последующие недели.

Ноакхали. Путешествие пилигрима I[35]

В каждой деревне он действовал одинаково. Немедленно по прибытии самый знаменитый человек в Азии направлялся к чьей-нибудь хижине – желательно мусульманской – и просил его приютить. Иногда его выпроваживали, и он шел к следующей двери. “Если никто не даст мне крова, я с удовольствием проведу ночь под гостеприимной сенью деревьев”, – уверял он.

Найдя приют, он питался тем, чем могли поделиться хозяева дома: манго, овощами, козьей простоквашей, кокосовым молоком. Каждый час пребывания в каждом селе был четко расписан. Ганди был одержим временем: он считал, что каждая минута – Божий дар, который следует использовать на благо человечества. Среди его скудных пожитков были купленные шестнадцать лет назад за 8 шиллингов часы “Ингерсолл”, которые он носил на веревочке на поясе. В два часа ночи он просыпался, читал “Бхагавадгиту” и произносил утренние молитвы, а потом до рассвета отвечал на письма, сидя на полу с карандашом. Карандаши он стачивал до огрызков и использовал, пока мог удержать в руке: просто так выбросить плод чужих трудов было бы неуважительно. В строго назначенный час он делал себе клизму с солевым раствором: Ганди твердо верил в натуральную медицину и считал, что именно так лучше всего выводить токсины из организма. Принимая кого-то из соратников в свой ближний круг, он давал это понять, предлагая собственноручно сделать этому человеку клизму.

С рассветом Ганди начинал обход деревни и молился с каждым ее жителем. Довольно скоро он придумал, как вернуть мир в Ноакхали. Решение было очень характерное: в каждой деревне Ганди разыскивал главу мусульман и