Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

В основе всего пантеона – триада: Брахма-Созидатель, Шива-Разрушитель и Вишну-Хранитель: силы добра, зла и нейтралитета, которые находятся в вечном поиске идеального равновесия, стремлении к Абсолюту – и предполагается, что верующие следуют их примеру. За ними идут всевозможные боги и богини, ответственные за смену времен года, погоду, урожай и всяческие хвори – например, Мариамман[29], богиня оспы, которой ежегодно посвящается ритуал, напоминающий еврейскую Пасху.

Но основное препятствие для взаимопонимания между индуистами и мусульманами было не метафизического, а общественно-политического свойства – заложенная в основу социума кастовая система. Веды возводят ее к Брахме-Созидателю: высшую касту – брахманов – он сотворил изо рта своего; кшатриев, воинов и правителей – из плеча; вайшьи, торговцы и дельцы, вышли из его бедра, а ремесленники-шудры – из ног. И только изгоям-неприкасаемым не досталось божественного происхождения – они попали в самый низ пирамиды.

Но истинные корни кастового деления были куда менее возвышенными, чем сказано в Ведах. Таков был дьявольский замысел арийцев, основателей индуизма, которые решили поработить темнокожие дравидийские племена, населявшие Индию до появления завоевателей. Само слово “варна”, обозначающее сословия, переводится еще и как “цвет”, да и внешний вид индийских неприкасаемых недвусмысленно намекает на истинное положение вещей[30].

Пять изначальных сословий размножились, будто раковые клетки, и превратились в пять с лишним тысяч подкаст, где одних только брахманов насчитывалось 1886 разновидностей. Для каждого занятия предусматривалась своя каста, так что общество оказалось расколото на мириады замкнутых гильдий, внутри которых люди были по рождению приговорены жить, работать, жениться и умирать. Структура была настолько дробной и жесткой, что мастер, выплавлявший железо, оказывался в разных кастах с кузнецом.

С кастовой иерархией связан и второй важный постулат индуизма – перерождение. Для индуиста тело – лишь бренная оболочка души, телесная жизнь представляет собой одно из многих воплощений души в ее странствованиях по вечности, а цепь перерождений начинается и заканчивается где-то в астральных туманностях. Карма – груз добрых и злых дел, накопившихся за каждую земную жизнь, – ложится на душу тяжким грузом. От нее зависит, каким будет следующее перерождение – выше или ниже по кастовой лестнице. Деление на касты закрепляло неравенство, объясняя его божественными установлениями. Подобно тому как христианская церковь убеждала средневековых крестьян забыть свои земные беды и сосредоточиться на загробной жизни, индуизм веками вдалбливам сирым и убогим, что их путь – кроткое смирение как лучшая гарантия удачного перерождения.

Мусульманам, для которых религия – своего рода братство в вере, вся эта система казалась адской дичью. При Великих Моголах ислам заманил в свои радушные братские объятия миллионы новообращенных. Само собой, большинство из них были неприкасаемыми: их прельщала надежда быть принятыми среди новых единоверцев прямо в этой жизни, а не после очередной далекой реинкарнации.

Когда в начале XVIII века империя Великих Моголов стала распадаться, по всей Индии воспрял воинствующий индуизм, и субконтинент захлестнула волна мусульманских погромов. Иноземные завоеватели принудили измученную братоубийственными распрями страну к британскому миру, но недоверие и подозрительность никуда не делись. Индусы не забыли, что мусульмане в большинстве происходят из неприкасаемых, отступивших от веры в надежде выбраться из нищеты. При мусульманах высококастовые индусы даже не притрагивались к еде; мусульманин на индусской кухне осквернил бы ее одним своим присутствием. От любого соприкосновения с мусульманином брахман бежал бы в ужасе и спасался бы многочасовыми очистительными ритуалами.

В деревнях Ноакхали, где ждали Ганди, индусы веками жили вперемешку с мусульманами – точно так же, как в тысячах других деревень на севере Индии – в Бихаре, в Соединенных провинциях[31], в Панджабе. Правда, у всех были свои кварталы. Границу между ними обозначала улица или тропинка, которую часто называли Срединным путем[32]: на одной стороне никогда не селились мусульмане, на другой – индусы. Все жители общались между собой, бывали друг у друга на праздниках, делились нехитрыми орудиями труда. Но на этом взаимопонимание заканчивалось. Смешанные браки не практиковались. Индусы и мусульмане черпали воду из разных колодцев, и высококастовый индус скорее удавился бы, чем отпил бы воды из мусульманского источника, пусть даже расположенного в считаных метрах от его собственного родника. В Панджабе деревенские дети-индусы осваивали грамоту у местного пандита, или ученого брахмана, который учил их писать соломинками по грязи. Их мусульманские сверстники из той же деревни занимались с шейхом в мечети и заучивали коран на чужом языке – урду. И даже народные снадобья из коровьей мочи и трав, которыми спасались от одних и тех же хворей, готовились по разным системам натуральной медицины.

Ко всем описанным различиям в общественном положении и вероисповедании добавлялся еще более коварный водораздел – экономический. Индусы гораздо проворнее мусульман осваивали возможности, которые предоставляли британская система образования и западная мысль в целом, и хотя общаться англичанам было удобнее с мусульманами, административными вопросами в итоге занимались индусы[33]. Они становились коммерсантами, финансистами, чиновниками, специалистами. Заодно с парсами – потомками зороастрийцев-огнепоклонников из древней Персии – они прибрали к рукам страховое и банковское дело, крупный бизнес и немногие промышленные предприятия. В городах и городках они составляли костяк делового сообщества. Ростовщиками почти везде были именно индусы – отчасти потому, что у них хорошо получалось, отчасти потому, что ислам запрещает давать и брать деньги под проценты.

Мусульманские аристократы – главным образом потомки могольских завоевателей – оставались землевладельцами и военными. Простым мусульманам в силу глубоко укоренившегося устройства общества редко когда удавалось с помощью веры в Пророка избежать судьбы, которую уготовала их предкам вера в Шиву. Как правило, это были безземельные крестьяне: в деревне они батрачили и на индусов, и на собственных единоверцев, а в городе шли работягами или ремесленниками в услужение к тамошним индусам.

Экономическое неравенство обостряло общественные и религиозные противоречия, и в результате то и дело вспыхивала междоусобная резня, как в Шрирампуре. У каждой стороны на такой случай были припасены излюбленные методы провокаций. Индусы обычно прибегали к музыке. Строгости исламского богослужения ее не допускали: для мусульман смешивать мелодии с молитвами – святотатство. Так что лучшим способом подразнить верующих было подрядить оркестр выступить рядом с мечетью во время пятничных молитв.

Мусульмане обычно использовали для провокаций один из тех обтянутых серой кожей скелетов, что слонялись по городам и весям всей страны и служили объектом самого странного индуистского культа – почитания священной коровы.

Коровий культ восходит к библейским временам, когда судьба индоевропейских племен скотоводов, перебиравшихся на