Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

суеты бомбейского вокзала Виктория – именно тут он впервые начинал осознавать, куда завела его жизнь. Под неоготическими кирпичными сводами царил настоящий человеческий водоворот: все суетились, орали, сновали туда-сюда между сундуками, саквояжами, тюками, мешками, котомками, казалось, безо всякой логики и порядка. Жара и острый запах мочи вперемешку с пряностями сшибали с ног. Мужчины в низко замотанных на бедрах дхоти или развевающихся просторных сорочках; женщины в сари и с золотыми браслетами, позвякивающими на голых запястьях и икрах; вооруженные сикхи в алых тюрбанах; иссохшие садху в рыжих и желтых набедренных повязках; дети-уродцы и нищие, выпячивающие культи в надежде на бакшиш, – все это захлестывало новоприбывшего одновременно. Пробившись в темно-зеленый вагон “Хайдарабадского экспресса” или “Пограничного почтового”, юный лейтенант или чиновник, как правило, испускал вздох облегчения. Внутри, за занавесками первого класса, ждал привычный мир – сиденья с темно-коричневой обивкой, вагон-ресторан с накрахмаленными скатертями и шампанским в серебряных ведерках. В этом мире индийцем мог быть лишь кондуктор, проверяющий билет. Так молодой англичанин усваивал первый урок: Англия правит Индией, но старается с ней не смешиваться.

В конце маршрута начинающих госслужащих ждала суровая школа: их отправляли в самую глухомань, куда приходилось добираться по дурным дорогам и лесным тропам. На месте они оказывались практически лишены европейского общества. К возрасту 24 или 25 лет они зачастую единолично вершили судьбы и обеспечивали порядок среди миллионов человек на территориях размером с Шотландию.

Подобно бродячим восточным торговцам, офицеры и служащие передвигались от деревни к деревне во главе целого каравана слуг, телохранителей и писарей, за которыми тянулись запряженные ослами, верблюдами и быками телеги, нагруженные палатками на все случаи жизни – для сна, умывания, работы и трапез, а также съестными и спиртными припасами на месяц.

Где-нибудь среди пыльной равнины или на опушке среди джунглей процессия останавливалась и разбивала свои палатки. Одной из них предстояло заменять кабинет и зал судебных заседаний. Восседая на походном стуле за складным столом, представитель британской короны – в компании слуги с опахалом за спиной – должен был отправлять правосудие и единовластно решать вопросы любой сложности – ведь он, скорее всего, был единственным белым человеком в радиусе сотен миль, безо всякого средства сообщения с внешним миром, если не считать верховых гонцов. Поддержки ждать было не от кого, кроме как от юридических кодексов и сводов. Выпускник Оксфорда, три года как с университетской скамьи, распоряжался на подведомственной территории безраздельно.

На закате он удалялся в банную палатку: к тому моменту слуга как раз успевал наполнить походную ванну согретой на костре водой. В полном одиночестве наш герой переодевался к ужину (в форму или смокинг) и садился за стол, накрытый москитной сеткой и освещенный фонарем-“молнией”. За парусиновыми стенами палатки стояла полная темнота, лишь доносились крики ночных птиц или далекое рычание тигра. На заре лагерь сворачивался – и груз белого человека перемещался в следующий уголок британских владений.

Пройдя суровую школу на отдаленных форпостах империи, молодой офицер получал право занять почетное место в одном из островков зелени и спокойствия – гарнизонных городков, золотых клеток для британской элиты: такие инородные поселения вырастали под стенами большинства крупных населенных пунктов.

Все эти анклавы были устроены одинаково: сквер, бойня, банк, лавки, приземистая каменная церковь, воспроизводящая архитектуру Дорсета или Суррея. И где бы ни происходило дело, как только англичан собиралось больше двух, они немедленно устраивали клуб. В его послеполуденной прохладе обитатели гарнизона могли играть в теннис на ухоженных кортах или облачаться в белоснежную крикетную форму. В священный закатный час они усаживались на лужайках или просторных верандах, а слуги в белоснежных ливреях разносили “закатный виски” – первую порцию спиртного за вечер.

У каждого члена клуба была возможность ненадолго перенестись из Индии в страну, оставленную надолго, а то и навсегда: откинуться в кожаном кресле с поблекшей “Таймс” месячной давности или “Иллюстрейтед Лондон ньюс”, следить за ходом дебатов в парламенте, положением дел в империи и придворной хроникой, пролистывать объявления о бракосочетаниях, рождениях и особенно кончинах людей, виденных двадцать лет назад. Перевернув последнюю страницу, член клуба отправлялся в столовую, где вокруг него вились темнокожие слуги в пышных тюрбанах, и усаживался за стол под подвесным опахалом (а позднее – под жужжащим вентилятором). Со стен взирали тигриные и буйволиные головы – трофеи, добытые в ближайших джунглях, а с кухни несли блюда плотной и сытной родной кухни.

В крупных городах – Бомбее, Калькутте, Лахоре, Дели, Шимле – давались пышные балы и приемы. “Каждому приличному человеку полагался бальный зал и гостиная не менее 80 футов длиной”, – писала одна великосветская дама, заставшая викторианскую Индию. “Тогда еще не водилось ужасных буфетных стоек, куда надо подходить с тарелкой, брать еду и закусывать, стоя бок о бок с кем попало. За ужины садились по 30–40 человек, и каждому прислуживал отдельный лакей. Лавочников и коммерсантов не приглашали, а индийцев, разумеется, не принимали вовсе. Первоочередной заботой была табель о рангах: любой промах воспринимался как смертный грех. Каким арктическим ветром могло повеять за ужином, если супруга секретаря Индийской гражданской службы обнаруживала, что ее посадили дальше, чем жену армейского офицера рангом ниже, чем у ее мужа!”

Имелись и свои традиции. Каждого новоприбывшего встречали двумя шутками: “В Индии пахнет все, кроме роз” и “Индийская форма правления – деспотия портфелей для официальных бумаг, искупаемая лишь частотой, с какой от них теряются ключи”. Уступать требованиям климата было не принято. Уважающий себя англичанин не мог показаться на публике без сюртука и галстука даже в самую лютую жару. Только бешеные собаки и англичане выходят на улицу в полуденный зной[23] – но и господа, и дамы в таких случаях непременно надевали белоснежные тропические шлемы с высокой тульей, которые стали одним из символом колониальной Индии.

В викторианской Индии тон задавали мемсахиб – супруги британских офицеров и чиновников. Социальная пропасть между англичанами и местными жителями – во многом их рук дело. По всей вероятности, дамы старались оградить своих благоверных от экзотических чар туземных красавиц, на которых первые поколения колонизаторов были столь падки – так возник новый англо-индийский слой общества, застрявший в промежутке между двумя мирами.

Главной забавой англичан в Индии был спорт. Любовь к крикету, теннису, сквошу и хоккею на траве составила, наряду с английским языком, самое живучее колониальное наследие. Гольф появился в Калькутте в 1829 году, за тридцать лет до Нью-Йорка, а самое высокогорное в мире поле было разбито в Гималаях, на высоте 11 тысяч футов над