Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Мадраса, а вскоре и в Бенгальском заливе. Один из самых смелых и удачливых капитанов, Джоб Чарнок[17], основал в дельте Ганга поселение – прямо под баньяном, где он имел обыкновение курить кальян и раскладывать товары. Невзирая на пагубный климат, город Калькутта, который начался с прилавков Чарнока, впоследствии процвел[18].

Местные правители и их подданные, как правило, встречали англичан благосклонно. В отличие от фанатичных испанцев, которые покоряли Южную Америку во имя Бога-искупителя, англичане в Индии приносили жертвы другому божеству – Маммоне. Агенты Ост-Индской компании неустанно повторяли, что их интересует золото, а не земли – торговля, а не территории.

Но по мере того, как торговля расширялась, агенты компании оказывались замешаны в местную политику – им сплошь и рядом приходилось, исключительно во благо коммерции, выручать какого-нибудь царька, в чьих владениях предстояло вести дела. Так оказались запущены необратимые процессы, в результате которых Англия завладела Индией фактически по недосмотру. 23 июня 1757 года отважный генерал по имени Роберт Клайв во главе отряда из 900 солдат 39-го пехотного полка и двух тысяч туземных пехотинцев-сипаев обратил в бегство войска одного непокорного набоба среди рисовых полей близ бенгальской деревушки Плесси, потеряв всего 23 человека убитыми и 49 ранеными.

Эта победа открыла лондонским негоциантам доступ к северу Индии. Так началось полноценное завоевание. Коммерсанты уступили дорогу строителям империи, которых как раз заботили территории, а не торговля.

Последовало столетие завоеваний. Губернаторов специально предупреждали, что не следует ввязываться в “прожекты, связанные с завоеваниями и расширением территорий”, однако они раз за разом нарушали инструкции и поступали строго наоборот. “Не может быть большего благословения для туземных жителей Индии, чем распространение на них влияния, власти и могущества Британии”, – провозглашал четвертый генерал-губернатор, Ричард Уэлсли, распространяя упомянутую власть на княжества Майсур, Траванкор, Барода, Хайдерабад и Гвалиор, покоряя воинственных маратхов и, наконец, подчиняя британской короне большую часть Деканского плоскогорья, Бенгалии и долины Ганга.

Его преемники захватили раджпутские княжества, аннексировали провинцию Синд с ее портом Карачи и подчинили себе Панджаб[19], выиграв две жестоких и кровавых войны с сикхами. И века не прошло, как торговая компания сделалась самым настоящим государством, а счетоводы и негоцианты обернулись генералами и губернаторами. Склады превратились во дворцы, погоня за наживой вылилась в борьбу за власть в империи. Сама того не замечая, Британия сменила Великих Моголов, которые когда-то открыли ей путь на субконтинент. Вообще говоря, она с самого начала собиралась отказаться от владений, которыми незаметно обросла. Уже в 1818 году маркиз Гастингс замечал, что “в не столь отдаленном будущем Англия, исходя из политического благоразумия, захочет поступиться полученной мало-помалу и непреднамеренно властью над этими землями”. Однако обзавестись империей куда проще, чем от нее избавиться, и “не столь отдаленное” будущее, предсказанное Гастингсом, отодвинулось дальше, чем маркиз мог себе представить.

И тем не менее британское владычество принесло Индии существенные дивиденды в виде британского мира с его правовой, административной и образовательной системой, а главное – ей достался щедрый дар: английский язык, объединивший все разноплеменные народы субконтинента и давший выражение свободолюбивым чаяниям.

Первые попытки их реализовать вылились в кровавый мятеж 1857 года. Только вовремя подоспевшие на помощь силы нескольких махараджей уберегли британскую власть от окончательного краха, дав метрополии возможность собраться с силами и подавить мятеж с жестокостью, не уступавшей действиям повстанцев.

Главным следствием восстания стала резкая смена управления. Спустя 258 лет плодотворной деятельности почтенная Ост-Индская компания была упразднена, а ответственность за судьбу 300 миллионов индийцев возложена на 39-летнюю женщину, чья плотная, крепко сбитая фигура стала символом британских имперских амбиций, – королеву Викторию. Теперь Индия подчинялась непосредственно короне, назначавшей местоблюстителя – генерал-губернатора, отныне получившего титул вице-короля, – чтобы от августейшего имени править пятой частью человечества.

Так началась викторианская эра – эпоха, с которой чаще всего ассоциируется Британская Индия. Основной подход сформулировал и неоднократно повторял ее самопровозглашенный поэт-лауреат Редьярд Киплинг: белые англичане специально созданы, чтобы править “низшими расами, живущими вне Закона”[20]. Ответственность за правление Индией, твердо верил Киплинг, “по неисповедимому замыслу Провидения была возложена на плечи британской нации”[21]. В конечном счете эту ответственность несла “горсточка счастливцев”[22] – 2 тысячи сотрудников Индийской гражданской службы и 10 тысяч британских офицеров Индийской армии. Их власть над 300 миллионами человек обеспечивали 60 тысяч солдат британской регулярной армии и 200 тысяч туземного контингента. Такая статистика самым наглядным образом свидетельствует о природе британского правления в Индии после 1857 года и готовности населения терпеть его.

Эти люди имели дело с романтической, колоритной Индией из сказок Киплинга: Индией благородных офицеров в киверах с плюмажем, гарцующих во главе отряда сипаев в тюрбанах; окружных инспекторов, затерянных в знойных пустошах Деканского плоскогорья; грандиозных балов в Шимле – летней столице среди гималайских вершин; крикетных матчей на ухоженных газонах Бенгальского клуба в Калькутте; поло-матчей на выжженных равнинах Раджпутаны; охоты на тигров в Ассаме; ужинов в палатке посреди ночных джунглей, где к столу полагалось являться при полном параде, поднимая бокалы за его императорское величество под вой шакалов снаружи; офицеров в алых мундирах, штурмующих скалистые теснины Хайберского перевала или преследующих коварных пуштунов – то в снегу, то под палящим солнцем северо-западной границы; страна, где они считались отдельной кастой, уверенной в своем неоспоримом превосходстве и праве потягивать виски с содовой на верандах клубов, куда неевропейцам вход был закрыт. Как правило, это были люди с безупречным происхождением и сомнительным состоянием: потомки добрых сельских пасторов; младшие сыновья аристократов, которые по праву майората не могли наследовать имения; сыновья учителей, профессоров классической словесности и разорившихся дворян. На спортивных площадках и в классах Итона, Хэрроу, Регби, Винчестера, Чартерхауса и Хейлибери они овладевали навыками, необходимыми в государственном управлении: учились владеть мячом, находить удовольствие в “истинно мужских занятиях”, без стонов выносить директорские розги, декламировать оды Горация и гомеровские строфы. “Индия обеспечила высшим классам Великобритании обширную систему социальной защиты”, констатировал Джеймс Милл.

Она обещала приключения и вызовы, а также необъятные просторы, где молодые англичане могли развернуться по-настоящему, c непредставимым в тесноте и косности родного острова размахом. Они прибывали в бомбейский порт совсем юнцами – в 19 или 20 лет, когда их щеки были еще по-юношески гладкими. А возвращались – спустя 35 или 40 лет, покрытые шрамами, следами болезней, леопардовых когтей и падений с лошади; их лица были иссушены солнцем и виски. Зато причастность к романтической легенде позволяла им испытывать подлинную гордость.

Приключения британского юноши начинались, как правило, с живописной