Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

видел здесь последнее, неопровержимое доказательство того факта, что человечество может спасти одно только ненасилие. Он отчаянно надеялся, что обновленная Индия покажет Азии и всему остальному миру достойный, бескровный выход из тупика. Но если его собственный народ отречется от учения, которое он так упорно исповедовал и которое в итоге привело к свободе, что же останется от всех надежд? Случится трагедия, и независимость обернется пирровой победой.

А ведь это была не единственная трагедия, смущавшая покой Ганди в первый день 1947 года. Разорвать Индию на части по религиозному принципу значило бы открыто пойти против всех ценностей, за которые Ганди боролся. Все в нем восставало против раздела обожаемой родины, на котором настаивали политики-мусульмане и который английское правительство было готово принять. Народности и вероисповедания в Индии, считал Ганди, неразрывно сплетены, как нити в узорах восточного ковра. Разделить Индию, не разрушив самой ее сути, так же невозможно, как разделить ковер, не нарушив узора. “Придется вам сначала разделить меня, и только потом – Индию”, – повторял он.

В разоренном Шрирампуре Ганди надеялся вновь обрести веру и придумать, как предотвратить распространение заразы на весь остальной континент. “Кругом беспросветная тьма! – вскричал он, услышав о первых случаях межконфессиональной розни, когда между индусами и мусульманами разверзлась пропасть. – Истина и ненасилие, мой фундамент на протяжении без малого пятидесяти лет, более не являют тех свойств, которые я им приписывал…”

“Я здесь, чтобы найти новый метод и убедиться в состоятельности принципов, поддерживавших меня и придававших моей жизни смысл”, – признавался он ученикам.

День за днем Ганди бродил по деревне, разговаривал с местными жителями, медитировал и ждал подсказок от внутреннего голоса, который так часто выручал его в трудные времена. Как заметили его приближенные, он все больше времени проводил за странным занятием: вышагивал туда-сюда по скользким, шатким бревенчатым мосткам вокруг деревни.

1 января, сняв грязевые припарки, он созвал учеников в хижину. Внутренний голос наконец откликнулся. Подобно праведникам, которые когда-то пересекали континент босиком, совершая паломничество от святыни к святыне, он намерен отправиться в искупительное паломничество по сжигаемым ненавистью деревням Ноакхали. В знак покаяния он пойдет босиком и за последующие семь недель навестит 47 деревень, проделав путь в 116 миль. Индуист, он придет к разъяренным мусульманам и от деревни к деревне, от хижины к хижине будет прикладывать компресс собственного присутствия, восстанавливая расколотый мир.

Раз это паломничество искупления, продолжал Ганди, ему не нужны никакие спутники, кроме Бога. Он возьмет с собой лишь четверых учеников, а питаться они будут подаянием – тем, чем поделятся с ними жители деревень, куда они будут заходить. Пусть политики из Конгресса и Мусульманской лиги ведут свои бесконечные дебаты о будущем Индии, сидя в Дели. Ответы на все вопросы даст лишь село. Это будет, как он объявил, “последняя и главная проверка”. Если ему удастся “вновь зажечь светильник добрососедства” в деревнях, истерзанных злобой и кровопролитием, их примеру сможет последовать вся Индия. Он молился, чтобы здесь, в Ноакхали, удалось вновь возжечь факел ненасилия и изгнать терзающие страну призраки религиозной вражды и раскола.

Небольшой отряд вышел на рассвете. Хорошенькая 19-летняя внучка Ганди по имени Ману собрала его спартанское снаряжение: бумагу и ручку, иголку и нитку, глиняную миску с деревянной ложой, прялку и трех гуру – миниатюрных обезьянок из слоновой кости, которые “не видят зла, не слышат зла и не говорят о зле”[27]. В отдельном полотняном мешке лежали книги, по которым можно было судить о широте интересов того, кто отправлялся в поход по джунглям: “Бхагавадгита”, Коран, “Деяния и учение Иисуса” и сборник иудейских премудростей.

Маленький отряд во главе с Ганди двинулся по тропинке мимо прудов, вдоль плантации бетелевых и кокосовых пальм, вдаль по рисовым полям. Жители Шрирампура высыпали на улицу – поглазеть на 77-летнего старика с бамбуковым посохом, шагавшего за утраченной мечтой.

Когда он уже почти исчез из вида, раздался голос: Ганди напевал одно из великих стихотворений Рабиндраната Тагора, положенных на музыку. Это были его любимые строки, и когда старик уже скрылся за горизонтом, до шрирампурцев продолжал доноситься его тонкий, резкий голос:

Пусть твой призыв без отклика замрет, —

Один иди, один иди, один иди вперед![28]

Братоубийственное кровопролитие, которое Ганди надеялся остановить своим паломничеством, в течение многих веков делило с голодом почетное звание самого страшного бича субконтинента. Главный индуистский эпос, “Махабхарата”, посвящен чудовищной бойне, случившейся на поле Курукештра, к северо-западу от Дели, за 2,5 тысячи лет до Рождества Христова. Собственно, индуизм в Индию попал с ордами кочевых индоевропейских племен, нахлынувших на субконтинент с севера и вытеснивших его изначальных дравидийских обитателей. Мудрецы сочиняли священные Веды на берегах Инда за сотни лет до рождения Христа. Вера в пророка Мухаммеда укоренилась здесь значительно позже – когда отряды Чингисхана и Тамерлана пробились сквозь Хайберский перевал и потеснили индуистов с Индо-Гангской равнины. В течение двух веков пышного и безжалостного правления Великих Моголов слово Аллаха, единого и всеблагого, насаждалось огнем и мечом.

Две великих религии, пустивших в итоге корни на субконтиненте, были настолько непохожи друг на друга, насколько в принципе могут отличаться проявления человеческой веры в высшие силы. Ислам строится вокруг конкретной личности, Пророка, и конкретного текста, Корана. Индуизм – религия без основателя, откровений, догм, жесткого литургического канона или богослужебной иерархии. В исламе творец отделен от творения: он надзирает и повелевает свыше. Для индуиста творец и творение неразделимы, а бог представляет собой что-то вроде всепроникающего вселенского духа, чьи проявления не знают границ.

Соответственно, индуист поклоняется своему богу в любой произвольной форме – животных, растений, мудрецов, природных стихий, божественных воплощений, абсолютного начала. Бог может являть себя в змеях, лингамах, воде, огне, звездах и планетах.

У мусульман нет бога, кроме Аллаха, которого Коран запрещает изображать в любых видах и формах. Идолы и идолопоклонство богопротивны, а картины со статуями – и вовсе чистое богохульство. Мечеть должна быть строгим, торжественным пространством, допускающим единственный род украшений – абстрактные узоры, бесконечно воспроизводящие девяносто девять имен Божьих.

Для индуизма же идолопоклонство – естественная форма существования, и храм являет собой полную противоположность мечети. Скорее он напоминает духовный супермаркет – скопище змееголовых богинь, шестируких богов с огненными языками, крылатых слонов, беседующих с облаками, веселых мартышек, танцующих дев и внушительных фаллических символов.

Мусульманское богослужение – коллективное: все простираются на полу мечети в направлении Мекки и хором произносят стихи из Корана. Индуист оказывается наедине с любой из трех или