Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

а в социально-политическом контексте описывали отсутствие беспорядков и вооруженных конфликтов32. Соответственно семантике спокойствия и стабильности в это лексическое поле никаких иностранных заимствований не проникало.

Однако в начале XVIII века в правительственном языке появляется неологизм «спокойствие»/«спокойство», образованный от «покоя»33. В петровское время были лишь единичные случаи употребления, но с середины столетия термином стали пользоваться все чаще34. Новое существительное «спокойствие» передавало значение «покоя» и подчеркивало, что покой и безопасность достигаются за счет порядка. Тем самым «спокойствие» могло функционировать как эквивалент латинского «tranquillitas», употреблявшегося в политической теории Средневековья как «tranquillitas ordinis», а в учениях об управлении раннего Нового времени как «tranquillitas reipublicae», отражая понятия общественного порядка35. «Спокойствие» стало составной частью формулировки целей государства и вошло в первый русский компендиум естественного права Владимира Золотницкого 1764 года36.

Помимо этих терминов с базовым значением «покоя» в XVIII веке в качестве эквивалента латинскому securitas употребляли существительное «безопасность»37. Прилагательное «безопасный» встречается в официальных документах уже в XVII веке38, в петровское время ходовым стало и использование существительного39. Вышедший в 1726 году перевод труда Самуэля Пуфендорфа «De officio hominis et civis» переводит латинский термин «securitas» как «безопасность», задействуя и параллельную форму «безопасство»/«безопаство»40.

«Безопасность» использовалась также для перевода французской «assurance» и фигурировала не только в политико-правовом контексте, но и в коммерческих терминах в значении страховки, гарантии41. В международных договорах «безопасность» относилась к торговле, судоходству или к границам42. Здесь доминировало первоначальное значение объективной безопасности как отсутствия опасности путем обеспечения гарантий43.

«Безопасность» и «спокойствие» были зачастую взаимозаменяемы, используясь как синонимы. В проекте Екатерины II для уголовного кодекса, над которым она работала в 1770–1780‑х годах, «спокойствие» поставлено в качестве пояснения к «безопасности» в скобках44. Относительно границ были варианты как со «спокойствием»45, так и с «безопасностью»46. Оба этих термина употреблялись и для перевода французского «tranquillité»47. Показателен здесь пример первых русских переводов с французского издания работы Чезаре Беккариа «Dei delitti e delle pene», которые использовала Екатерина II для своего «Наказа». «Tranquillité publique» в переводе 1803 года было передано как «общественная безопасность», а в 1806 году – как «общественное спокойствие»48.

Как это было принято при формулировке целей государства, понятия, означающие покой и безопасность, употреблялись с дублирующими или расширительными формами того же понятийного гнезда («тишина и спокойствие», «тишина и безопасность»)49 либо в комбинации с другим составляющим, также описывающим общее благо: «благоденствие, тишина и спокойство Государственное»50. Формулировки представляли собой риторическую фигуру умножения, при этом второе звено могло специально подчеркивать «покой»51.

Антонимом безопасности являлось слово «опасность», а покоя – «безпокойство»/«безпокойствие»52, которое следовало устранить. Слова для этих негативных понятий в правительственном языке нередко упоминались во множественном числе – «безпокойства»/«безпокойствия»53.

Мир и покой как традиционные функции защиты со стороны монарха

Мир и покой как цели деятельности монарха в XVII веке в правление царя Алексея Михайловича, отца Петра I, были направлены на поддержание традиции и подавление восстаний54. Обязательство защиты означало поддержание «старины», исконного порядка55. «Покой»56 в риторике благочестивого и «Тишайшего» царя57 коннотировался с религией и должен был быть достигнут для «всех православных христиан»58. Заключение мира с Швецией в 1658 году в царских документах торжественно провозглашалось как «христианский мир». При этом «мир» и «покой» использовались как синонимы59.

Но Петр I порвал с этой традицией благочестивого монарха, и тем самым государственная цель «покоя» была отодвинута на задний план60. В правительственной риторике Петровской эпохи доминировали всеобщее благо и общая польза61. Реформистский порыв Петра I, по мнению Ричарда Уортмана, упирался в какие-либо пределы только при угрозе беспорядков, когда в опасности оказывалась сама персона правителя62. Новая политика открытости для службы иностранцев с 1702 года и тем самым терпимости к другим религиям также очевидно нуждалась в особом обосновании. Петр I аргументировал ее не просто необходимостью усиления вооруженных сил для защиты от внешних неприятелей, но и соображениями «внутренней безопасности». При этом он использовал неологизм «внутреннее спокойствие», под которым понимал благоденствие своих подданных и «всеобщее спокойствие в христианстве»63.

В послепетровские годы в связи со сложными и спорными правилами престолонаследия заботы о поддержании «спокойствия» вновь обрели немалую актуальность. Меры по усилению армии в 1730‑х годах императрица Анна Иоанновна также обосновывала «для пользы и безопасности государства»64.

Елизавета, дочь Петра I, а также Екатерина II, сменившая на престоле своего свергнутого мужа Петра III в 1762 году, легитимировали свой приход к власти среди прочего «беспокойством» и «непорядками»65. Екатерина II вступала на трон, принимая на себя обязательство добиться «спокойного жития» вверенных ей подданных66. Начало ее правления, судя по панегирикам, принесло «почти в одно мгновение ока возстановление разрушенного спокойства и согласия»67. В собственной репрезентации, подчеркивая свои свершения прежде всего как продолжение деяний Петра I, обе императрицы связывали спокойствие с общим благом и использовали в легитимации своего правления аргументы естественного права68.

В правление Екатерины II последовала динамизация понятийного поля: «безопасность» касалась все большего спектра тем, которые были связаны с конечными целями в понятиях «покоя» и «безопасности». Традиционных терминов для описания желаемого внутригосударственного порядка, обещавшего в будущем благоденствие и безопасность, уже не хватало. Неологизм «спокойствие»» в понятийном поле «покоя» стал неотъемлемой составной частью монаршей риторики, а «безопасность» – правовым понятием. Как и у западноевропейских понятий о спокойствии и безопасности, произошло разделение на «внутренние» и «внешние» «тишину», «безопасность» и «спокойствие»69. Это различие, однако, не проводилось для воспринимаемых как универсальные понятий «мир» и «покой». Использование «мира» все более ограничивалось межгосударственным миром и формулой мирного сосуществования при полицейском порядке70.

В связи с интенсивной правительственной деятельностью императрицы и политической педагогикой, с помощью которой она стремилась подготовить подданных к новым законам, большее значение приобрели цели государства71. Подробные пояснения и введения все чаще сменяли предписывающий характер правительственных текстов. Язык официальных понятий приобрел «морально-философскую окраску»72.

Просвещенный абсолютизм формулировал государственные цели, объясняющие масштабные реформы и легитимирующие власть. Они описывали становление «общественной» сферы. Лексемы в сфере покоя и безопасности уточнялись прилагательными «общий»73, «государственный»74, «народный»75 и моделировали пространство, за покой и безопасность которого отвечал правитель.

Что именно должно было служить опорой «внутреннего спокойствия» и «благоденствия обитателей», изложено в именном указе императрицы на второй год ее правления в 1763 году: территориализация господства путем масштабного обустройства государственных учреждений и унификации управления76. Это достижимое установлением порядка «внутреннее спокойствие» согласно указу должно было принести и «покой» монарший, если администрация будет функционировать согласно своду правил77.

Взаимосвязь покоя и порядка с покоем властителя была расширена в манифестах о Генеральном земельном межевании, которые Екатерина II издала в 1762 году после предварительных работ в правление Елизаветы Петровны. Императорский манифест и инструкции землемерам были примером того, как декларировалось согласие между «покоем» государства и «покоем» землевладельца и его имения78. Тексты Генерального межевания описывали безопасность собственности в контексте поддержания мира и всеобщего спокойствия, тогда как права собственности отступали на задний план.

Распоряжение о Генеральном межевании земли должно было положить конец земельным спорам. В языке императорского манифеста и инструкций исполнительным органам доминировало лексическое поле «покоя». Генеральное межевание описывалось как мера к «успокоению» общества от «опасности» непреднамеренного присвоения чужих земельных владений79. Подтверждение прав на их поместья в результате межевания принесет землевладельцам