Критика психополитического разума. От самоотчуждения выгоревшего индивида к новым стилям жизни - Алексей Евгеньевич Соловьев

внутренней жизни в своем темпе и форме. Таким образом, освоение заботы противоположно той хлопотливой озабоченности и растворению в успокоенной самопонятливости обыденного толкования, где нет места субъекту желания и самому желанию.

Пребывание в растолкованности мира посредством бесконечной бомбардировки продающими историями, обещающими успех и счастье при условии покупки какого-то продукта или использования какого-либо сервиса, по своей сути, оказывается очарованностью волшебством спектакля. В этой очарованности потребитель впечатлений наивно полагает, что выступает потребителем возможностей, проектирующим в ипостаси mind worker свою лучшую жизнь, находясь в непрерывной гиперстимуляции и реагировании на нее 24/7. Эта непрерывность оказывается ментальным крепостничеством в эпоху технофеодализма[233], осуществляя столь же непрерывное антикризисное управление, пытаясь держаться на плаву бурлящей стихии текучей современности.

Очарованность волшебством спектакля и непрерывность застревания в петле обратной связи исключают подступы к персональной герменевтике, где нужны разрыв и пауза, отведенный от смартфона взгляд и обращенность к себе, обнаруживающая риски иного порядка. Это риски прозаичной жизни по ту сторону самозабвения в состоянии цифрового транса или растворения в компульсивном самопринуждении к бегу на месте в одержимости наращиванием личной продуктивности и других практиках самоинвестирования.

Выход из погруженности связан не столько с выбором очередного продукта по самопомощи или попыткой попробовать иной сервис в логике свободного выбора, сколько в изменении самого взгляда, перенастройке опыта и самих условий осуществления выбора. И если Жижек некогда говорил о необходимости коллективного действия для изменения условий выбора, то в связи с тотальной атомизацией индивидов и токсичным психоцентризмом, поразившим, словно метастазы, социальную жизнь и внутренний опыт современных субъектов достижений, процесс, похоже, может быть изначально внутренним и уже затем распространяемым на микросообщества. Когда читаешь страницы книги «Тиккун» о «гражданской войне» и «партизанском подполье», то эти метафоры можно воспринять как не более чем юношескую ностальгию о кострах революции, некогда горевших по всей Европе и в других точках мира. Однако и Абрахам Маслоу, описывая путь гуманистической психологии, использовал метафору революции, и Мишель Фуко в рассуждениях о субъекте желаний говорил о сопротивлении власти для управления своей жизнью во вполне революционном ключе.

В книге о туристе и осмыслении феномена праздности Дин Макканелл выражает одновременный интерес к революции и социологическому исследованию популярности путешествий словами:

Революция продолжается, пока человек без работы будет считаться бесполезным[234].

Следы некой тихой революционности можно встретить на страницах книг Хана, где он рассуждает об ином типе усталости, отличной от состояния выгоревшего достигатора[235], а также осмысляет аромат времени и созерцательную жизнь в их противостоянии насилию над собой, культивируемому рыночным обществом достижений[236]. Несмотря на тотальную оккупацию и экспроприацию любых протестных инициатив и желание превращать самые светлые помыслы в очередные продуктовые маршруты и сервисы в логике саморазвития и позитивной мотивации в стремлении к счастью, вновь и вновь возникают альтернативные формы жить иначе и пробовать двигаться в иной логике, выбирая стили жизни по ту сторону модных трендов. Тихое увольнение, дауншифтинг, минимализм, слоулайф и иные формы заботы о себе уже давно обросли мемами и своими аналогами на рынке утопических микронарративов, выдавая симулякры за реальную альтернативу в опыте управления собой. Однако так или иначе процесс деконструкции словарей психополитических диспозитивов дает возможность увидеть свет в конце тоннеля в практике перестройки внутренней жизни с постепенным выходом из психополитической оккупации инструментов и практик заботы о себе.

В «Не-работе» психоаналитик Джош Коэн размышляет о «ничегонеделании» в различных его модификациях, где человек оказывается выпавшим из хлопотливой озабоченности или добровольно отказавшимся от участия в гонке достижений по той или иной причине. Это может быть сиюминутная мечтательность, прокрастинация с залипанием на смешных мемах или пофигистическое отношение к жизни в духе героя фильма «Большой Лебовски».

Когда я в дружеских кругах поднимаю тему тайного желания ничего не делать, на меня обрушивается целый шквал признаний в тайных постыдных грехах: прокрастинации, лени, чревоугодии, распущенности. Как будто люди, услышав, что подобные слабости можно принимать в расчет, открывают в них такие смыслы, о которых сами прежде не догадывались[237].

Рассуждения о лени у Малевича или Ницше, о скуке у Беньямина или Бодлера, о не-деянии в духе даосской практики у-вэй или дзенской погруженности в процесс без фиксации на результате, о присутствии, предшествующем любым формам деятельности, у психоаналитика Винникота и способности «мочь не мочь» у Бён-Чхоль Хана – все это лишь часть многообразного культурного наследия в самых разных траекториях, предоставляющих альтернативу сторителлингу рыночного общества достижений. Но интереснее другое: те самые смыслы, о которых не догадывались собеседники психоаналитика Коэна, не обнаруживаются не столько по причине личного нерадения или отсутствия склонности участвовать в спонтанно возникающих сократических диалогах, сколько из-за упомянутой непрерывности суетливой озабоченности миром. В этой непрерывности цифрового опыта и наращивания достижений в подталкивании к потреблению или когнитивно-эмоциональному труду человек живет в fomo-беспокойстве с характерной самостигматизацией за достаточно длительную неподключенность к Сети[238]. К этому добавляется вся палитра психополитической оккупации диспозитивами внутренних психических процессов, где дискурсивные и эмоциональные режимы пропитаны той культурой себя, что сформирована неолиберальными инструментами селф-менеджмента. В этом контексте реализация способности «мочь не мочь» в тех или иных формах открывает возможности присутствия по ту сторону необходимости вновь и вновь утопать в непрерывности опыта и очарованности волшебством спектакля. Прерывание опыта гонки достижений в нарциссической фиксации на возможных будущих результатах и накоплении специфического опыта фрустрации оборачивается депрессивным самосаботажем, где субъект достижений оказывается разочарованным в себе депрессивным субъектом без возможности альтернативной формы заботы о себе и реализации себя в качестве субъекта желания. Эта парализованная форма существования упраздненного индивида, выгоревшего от хронической усталости или тревожного избегания сложного экзистенциального выбора, добротно осмыслена в трудах различных психоаналитиков, на которых детально я останавливаться не буду, но пару ремарок все-таки себе позволю.

Человек, существующий в чередовании длительного проживания опыта и прерывания, в котором возникает вероятность формирования нового опыта, оказываясь в тисках депрессии, находится как раз таки на том этапе, когда он, несмотря на временный проигрыш в гражданской войне за индивидуальную форму жизни (о которой он даже не знал), получает ту паузу для скуки, которая, по Беньямину, – птица, высиживающая опыт. Однако, чтобы этот опыт был осмыслен именно так, важно возвращение себе статуса субъекта желания, бегством от которого часто выступает клиническая депрессия. Мария Рита Кель в психоаналитическом исследовании социальных основ депрессии рассуждает о ней как о производном социального давления общества достижений. Медикаментозная атака на субъекта желания, переживающего боль и страдание, сильную грусть и беспричинную скуку с помощью диагностирования ментальных расстройств и терапевтической помощи (в духе